За окном стемнело. Я поужинал, принял лекарства и лёг на диван, решив отдохнуть хотя бы полчаса. Спина постепенно отпустила, но голова продолжала работать. И это не давало мне возможности успокоиться. Мои мысли то и дело метались от Артура к Виктору, от них к Лике и Лене, и так далее. Да, понимаю, моя жизнь явно не кажется скучной, но и слишком радостной назвать её тоже язык не повернётся.

Поэтому через пять минут я снова сел за стол и открыл папку Романа Савельева.

Начальник моей охраны умер, водитель второго автомобиля отделался лёгкими травмами. Дело закрыли быстро, причиной назвали потерю управления.

Только фотографии не совпадали со схемой аварии.

Я увеличил снимок правой стороны внедорожника. На дверях и заднем крыле тянулись царапины со следами светлой краски. Грузовик был тёмно-синим. Он смял переднюю часть машины при столкновении, однако боковой след появился раньше. Кто-то ударил внедорожник справа или прижал к разделительной линии. После этого Савельев оказался перед грузовиком.

Я записал два основных момента. Светлая машина подошла справа и ударила в бок. Внедорожник потерял траекторию и ушёл на встречную полосу.

Это была только версия, но повреждения она объясняла лучше официального заключения.

Данные водителя грузовика нашлись в старых публикациях и документах страховой компании. После аварии он лечился недолго, потом вернулся к работе. Фирма позже закрылась, однако через старые объявления я нашёл номер, связанный с продажей запчастей. Мужчина сменил адрес регистрации, но недавно оформлял машину в Подмосковье.

Опасным свидетелем он становился лишь в том случае, если заметил светлый автомобиль. Возможно, поэтому его и оставили в покое. Он мог решить, что Савельев сам выехал на встречную полосу. Но значение имела даже мелочь, например резкий манёвр внедорожника или машина, которая быстро уехала с места аварии.

Звонить водителю напрямую я не собирался. Незнакомец с вопросами о старом столкновении насторожил бы любого. Если за мужчиной до сих пор наблюдали, о моём интересе узнали бы раньше, чем я успел получить ответ.

Я записал возможный подход: независимая техническая экспертиза. Без разговоров об убийстве и без упоминания Орлова. Нужен был специалист, способный оценить характер повреждений и положение машин. Выдумывать страховой спор не хотелось, ложь легко проверялась. Лучше найти настоящего эксперта и обратиться через него.

Вторым направлением оставалась вдова Савельева.

После смерти мужа семья не бедствовала. Ипотеку закрыли, дети продолжали учиться и ездили в дорогой лагерь. Это могло быть помощью от прежнего работодателя, но моя компания официально ничего не перечисляла. Деньги шли через организацию, название которой в документах лагеря несколько раз менялось.

Я нашёл фотографию с детского мероприятия. На заднем плане висел баннер благотворительного фонда с обычным названием, которое трудно запомнить. На сайте были фотографии и несколько текстов о помощи семьям. Отчёты появлялись редко, а список попечителей отсутствовал.

Возможно, кто-то действительно помогал семье из благодарности или чувства вины. В моём прежнем окружении такое случалось. Правда, обычно благотворительность сопровождали фотографиями и упоминаниями в прессе. Здесь всё делали слишком тихо, явно не желая «светиться».

К вдове можно было выйти через социальный проект. Лена умела разговаривать с людьми так, что к ней сразу проникались, а Алёна знала людей в благотворительной среде. Вот только втягивать их вслепую я не хотел. Если кто-то контролировал обращения к семье Савельева, новый интерес заметили бы сразу.

Через Светлану действовать было законнее, но тогда пришлось бы объяснить мой интерес. Даже снимки аварии нельзя было назвать случайной находкой. А сведения о бывших охранниках и оплате лагеря требовали источника, которого у Максима Смирнова не было.

Обращаться к Виктору совсем глупо. Он явно меня недолюбливал, да и как я мог рассчитывать на его помощь, тем более в таком деле? Лика же боялась одного упоминания Савельева. Задавать ей вопросы было всё равно что проверять проводку голыми руками: ответ получить можно, но последствия не порадуют.

И да, я добавил к схеме двух бывших охранников. Один уехал в Краснодар и торговал машинами, второй устроился инструктором в частный тир. Оба ушли почти одновременно, хотя раньше явно держались за работу. Возможно, Савельев мог успеть что-то им рассказать. Или их просто убрали как людей прежнего владельца. В любом случае это требовало проверки.

У меня оставалось два пути. Сначала предстояло выяснить, откуда фонд получал деньги, и кто оплачивал лагерь. Это ещё можно сделать дистанционно. А вот как связаться с водителем, пока что являлось проблемой, хотя казалось вполне простым делом. Он простой механик, я простой сантехник, можно ведь найти общие темы для разговора? И всё равно, пока что это всё выглядит глупо, мне требовалось перестраховаться и подготовиться.

Номер водителя я сохранил, но звонить, конечно же, не стал. Адрес вдовы подтвердился через открытые данные. Она по-прежнему жила в старой квартире. Это означало, что она либо не боялась, либо считала договорённость с кем-то до сих пор действующей.

Я посмотрел на часы. Было далеко за полночь.

«Интерфейс» снова обозначил меня красной точкой.

— Я уже понял, — сказал я, осторожно откидываясь на спинку стула. — Единственная опора и плохой проектировщик собственной жизни. Можно не повторять.

Сетка погасла.

Мне действительно требовалась помощь. Не силовая и не техническая. Нужен был человек, способный проверить фонд законным путём и осторожно выйти на семью Савельева, не подняв тревогу.

Такая женщина существовала. Мы не виделись много лет, и в новой жизни Максима Смирнова её пока не было. Она знала прежнего меня слишком хорошо, поэтому могла заметить то, что остальные принимали за странное сходство. Через неё я мог выйти на старые финансовые связи и узнать, кто платил семье Савельева.

Я написал внизу листа её имя, несколько секунд смотрел на него, потом закрыл блокнот.

К ней следовало обращаться только в последнюю очередь.

Потому что она ни за что не поверила бы, что перед ней настоящий я.

Утром я дошёл до кухни и только у чайника вспомнил про трость. Она осталась возле кровати, а я прошёл через всю квартиру, ни разу не схватившись за стену. Вчера пришлось бы останавливаться и прикидывать, как развернуться в дверях. Сегодня я просто встал, потому что захотел пить. Поясница ещё ныла, а под лопаткой тянуло, но той боли, от которой я невольно задерживал дыхание, уже не было.

Пока закипал чайник, я вернулся в комнату. Сначала осторожно, потом обычным шагом. Нога вполне себе слушалась, а отёк у щиколотки заметно спал. Я постоял возле кровати, глядя на трость, и попробовал поднять правую руку. Получилось почти до плеча, дальше потянуло так, что продолжать расхотелось. Зато носок с пола я поднял без особых приключений.

В ванной я стянул футболку и повернулся к зеркалу. Синяки побледнели, припухлость возле плеча стала меньше. Мелкие ссадины почти затянулись. Дмитрий Павлович обещал совсем другое восстановление, с долгим покоем и регулярными осмотрами. При выписке он уже спрашивал, не принимал ли я чего-нибудь без его ведома, причём смотрел не на меня, а на результаты обследований. Покажись я ему сегодня, пришлось бы придумывать, как правильно ответить.

Я попробовал отвести локоть назад, но сразу пожалел об этом и увидел поверх отражения знакомые строки:

'Адаптивная регенерация активна. Восстановление идёт быстрее обычного.

Глубокие ткани повреждены. Нагрузку ограничить'.

Опустив руку, я опёрся левой ладонью на раковину и перечитал предупреждение. Значит, снаружи всё выглядело лучше, чем было внутри.

— Понятно, товарный вид мне вернули, а пользоваться пока нельзя, — сказал я отражению, осторожно натягивая футболку. — Хорошо хоть предупредили, обычно об этом узнаёшь в самый неподходящий момент.