Я покосился на сидящего рядом «Катьюшу», желая, чтобы он улыбнулся и все наконец разрешилось каким-то естественным образом, но лицо моего собеседника было серьезно и даже, как мне показалось, выражало нечто похожее на печать скорби. Означать это могло только одно: хозяин лавки непостижимым образом вторгся в мое сновидение, или же, наоборот, я почему-то проник в его сон, а поскольку он умер, то, если следовать его логике, я тоже умер, что было совершенно невозможно — вот же мы сидим вместе с «Катьюшей» на одной скамье, я держу в руках матрешку с муляжами бутылок «Stolichnaya vodka» и рассуждаю о том, какой сон видит каждый из нас, кому этот сон принадлежит и кто из нас еще жив, а кто уже нет…
В общем, сказать, что в тот момент я почувствовал себя абсолютно беспомощным, значило ничего не сказать.
Точно так же я чувствовал себя, когда мы на полном ходу шли в порт Барселоны и где-то недалеко от Мальты наш корабль попал в жуткий шторм. Меня швыряло по каюте, словно я превратился в целлулоидный шарик от пинг-понга, которым играли сразу несколько игроков. Одним из них была моя койка, другим игроком — стол, закрепленный на противоположной стороне, третьим — пол каюты, четвертым и самым неприветливым — ее потолок. Я не знаю, сколько это длилось, но когда все закончилось, я обнаружил себя лежащим на полу, а койка, стол и потолок все еще продолжали кружиться вокруг меня, явно сожалея, что им так и не удалось выявить победителя.
И вот теперь, когда я рассматривал снимки, переданные невозмутимым «Катьюшей», мне показалось, что я все еще нахожусь в открытом океане и меня опять начало штормить, но теперь уже вместе со скамейкой, вместе с закрытой лавкой и ее табличкой «Sale», вместе с лиловым туманом и со всем тем, что он прятал внутри себя.
Чтобы остановить это наваждение, мне надо было срочно перебросить мостик к какой-нибудь ситуации, про которую я точно бы знал, что она абсолютно реальна, но в то же время никоим образом не зависит от меня и потому не может быть фрагментом моего сновидения. Но как я мог найти этот мостик, сидя на тихой улочке Барселоны, отгородившейся туманом от остальной жизни, если, конечно, она где-нибудь еще существовала?
«Катьюша», похоже, подобными вопросами не заморачивался. Он сидел, закинув ногу за ногу, отбивал пальцами ритм на своем небольшом рюкзаке и вполголоса напевал песню Матвея Блантера, написанную в далеком 1938 году, то есть в то самое время, когда чекисты вели на расстрел родного дядю композитора: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой».
— У тебя хороший русский, — сказал я, чтобы хоть как-то свернуть с болезненной темы.
«Катьюша» кивнул, потом молча полез в рюкзак, вынул еще одно фото и бережно, словно дорогую для него реликвию, подержал на ладони, размышляя, можно ли мне его доверить.
— Кладбище с твоим надгробьем? — Я все еще пытался превратить случившееся в шутку.
— Нет, — ответил он серьезно, — это мой русский.
На фотографии был изображен фрагмент какого-то здания, вернее, вход в него, над которым нависал внушительного вида козырек. Этот фрагмент я уже где-то видел, но не стал напрягать память, чтобы не попасть в очередную ловушку. Перед входом стоял «Катьюша» в светлом, отливающем стальным блеском костюме-тройке, в голубой рубашке и сером, в цвет костюму, галстуке. Одной рукой он указывал на вывеску, приделанную к нависающей части здания, в другой держал кожаный коричневый чемодан с двумя блестящими застежками и улыбался так, словно в этом здании выдавали по солидной порции счастья и он успел сюда вовремя, чтобы не упустить причитающееся ему.
Я попытался прочесть то, что было написано на вывеске, но буквы оказались слишком мелкими.
— Дружба народов, — пришел на помощь «Катьюша», — университет.
Теперь я понял, почему фрагмент этого здания показался мне таким знакомым. А поняв это, обрадовался, как ребенком радовался, найдя под новогодней елкой подарок, мечту о котором скрывал от всех, кроме Деда Мороза. Университет был моим спасением, моим мостиком в реальность, не зависящую от моих ощущений. Он не был моей историей. Он существовал сам по себе и к тому же не мог никуда исчезнуть, потому что был частью московской архитектуры и имел свой адрес, зафиксированный в любом городском справочнике.
— Улица Миклухо-Маклая, дом 6, — кивнул «Катьюша».
Я знал этот адрес, потому что напротив университета стоял дом, в котором мне и Моей Любимой в одно душное московское лето приходилось бывать довольно часто. Здесь вместе с отцом и домашним любимцем, фокстерьером по кличке Филя, жила наша общая подруга.
Я сразу же постарался мысленно воспроизвести события, которые происходили в этом месте, потому, что все они случились на самом деле, а значит, позволяли мне вырваться за пределы барселонского тумана и попасть не в чей-то чужой сон, а в собственные воспоминания, подтверждением подлинности которых в любой момент могла стать Моя Любимая.
Наша подруга, которая периодически грозилась лечь под нож хирурга, чтобы избавить свой нос от ненавистной ей горбинки, внезапно забыла про насущные косметологические проблемы, влюбилась в какого-то иностранного студента и объявила, что в начале осени готовится выйти замуж. Мне с Моей Любимой было предложено выступить в качестве тыловой поддержки ее стратегическим планам, внезапно натолкнувшимся на грозное и почти непреодолимое препятствие. Бастионом, отчаянно сопротивлявшимся предстоящему событию, оказался ее родной отец, хотя, по большому счету, в этом не было ничего удивительного. В ящике его письменного стола, по утверждению нашей подруги, до сих пор хранились нитка янтарных бус и почти уже выветрившиеся духи под названием «Знакомый образ». Она сама несколько раз держала в руках наполненный до половины ребристый пузырек, осторожно вынимая его из футляра, на котором был изображен фрагмент картины Крамского «Незнакомка» — прелестное женское личико в бархатной шляпке и с надменным чуть презрительным взглядом. Янтарные бусы и духи — вот, собственно, все, что осталось у отца нашей подруги в память об исчезнувшей жене. Два десятка лет назад она не сумела устоять под натиском внезапной страсти и вместе со своим любовником скрылась в одном из ничем не примечательных городов таинственной российской глубинки. Отца от безрассудных поступков спасло тогда только то, что, оказавшись один на один с маленькой дочуркой, он вынужден был ежедневно решать массу задач — от умения заплести косу до бессонных ночей, полных коклюшем или ангиной, от поиска школьной формы, непременно с плиссированной юбкой, гладким верхом и со стоячим воротничком до попыток поступления в музыкальную школу, где черствые педагоги раз за разом заворачивали его любимое чадо, объясняя, что с ее музыкальным слухом дальше билетера концертного зала пробиться будет невозможно.
Вот почему любое упоминание о потенциальном зяте, тем более иностранце, наполняло его душу таким ледяным холодом, что этот холод, имя которому было предстоящее одиночество, многократно перевешивал все аргументы по поводу сомнительного счастья дочери, якобы ожидающего ее в далекой стране, где, по его мнению, росли исключительно колючки, палило нещадное солнце и время от времени плевались равнодушные ко всему верблюды.
Не могу сказать, что я испытывал восторг от возложенной на нас миссии, но девушка с горбинкой на носу когда-то познакомила меня с Моей Любимой, а долг, как известно… ну и далее по тексту.
Внешне наш приход выглядел весьма мирно и маскировался под совместный ужин после прослушивания очередного музыкального шедевра. Отец подруги, несмотря на бессонные ночи, очереди за плиссированными юбками и ежемесячные родительские собрания, сумел, тем не менее, стать доктором физико-математических наук и даже возглавлял важную лабораторию по не менее важным физическим проблемам. При этом имел внушительную коллекцию классической музыки и в кругу своих сослуживцев слыл завзятым меломаном.
Его музыкальная коллекция в виде виниловых пластинок во всевозможных конвертах, а иногда и просто в картонных коробках занимала практически всю квартиру. Мне почему-то казалось, что накопленная масса винила пахла мастикой, хотя это было не так. Мастикой «благоухали» до блеска натертые полы, а к этому запаху странным образом добавлялось царящее в этом доме ощущение женской нереализованности, подчеркнутое дефицитным югославским гарнитуром с его внушительным книжным шкафом. Шкаф стоял на самом видном месте и портил благостную картинку интерьера тем, что беззастенчиво выставлял напоказ свое содержимое — полки, битком набитые кое-как расставленной специальной литературой с потрепанными или вовсе безликими корешками. Впрочем, если внимательно к нему присмотреться, можно было обнаружить и некую загадку — синие тома полного собрания сочинений Ивана Бунина, которые размещались на верхней полке и выглядели совершеннейшей фрондой среди унылых и непонятных названий своих соседей.
