Днем своего рождения он обозначил 16 марта. И если затем обнаружил свою ошибку, то, вероятно, подивился ей, но исправлять почему-то не стал. Так и осталось стоять на листке непонятное ему самому число 16-е вместо действительной записанной в метриках даты — 9 марта.

…Возница хрипло закричал, придерживая поводьями чересчур разогнавшуюся лошадь. Мусоргский вздрогнул. Комната в Ораниенбауме с куском голубого неба в открытом окне растворилась посреди февральской метели. А из белой круговерти возникла, приближаясь, прямоугольная глыба Николаевского госпиталя.

У подъезда госпиталя уже стояли наготове несколько санитаров: несмотря на мороз, они были без шапок, а поверх их стриженных голов выглядывал ординатор Бертенсон, вышедший встретить своего новоявленного денщика. Только в этом звании разрешил господин Вильчковский поместить умирающего композитора в последний для него приют под сени по-уставному строгого казенного учреждения.

Стасов (из письма к Балакиреву): «Сегодня в два часа его уже перевезли в 1-й (Николаевский) военный госпиталь — что на песках близ Смольного… Но хотя тут многое хорошо для него (полная бесплатность, сестра милосердия, а главное полное удаление от вина), но оказалось многое и дурное: палата велика и он там о д и н…»

В феврале 1881-го наконец-то удаление от вина, сестра милосердия и полная бесплатность. Бесплатность. Полная…

Большая комната поглотила Мусоргского. Большая комната с оштукатуренными стенами. Половина комнаты огорожена серыми ширмами. За ширмами несколько пустующих кроватей. По вечерам, в сумерках серые ширмы, как тяжелый занавес. Что за актеры готовились там к выходу? Кто смотрел через щель занавеса в зрительный зал, где на кровати партера полулежал один только почетный гость — Модест Петрович Мусоргский? Кто же это, кто разглядывал его в ночной тишине…

Балакирев (из письма к Стасову): «Вы жалуетесь на пустоту большой комнаты, делающей угрюмое впечатление на больного. Это не беда. Мне кажется, ему не бесполезно было бы знать даже о близости к смерти…»

…По утрам на единственную здесь тумбочку клали газеты: «Молва», «Порядок», «С-Петербургские ведомости», «Голос». Сестра милосердия читала вслух: «12 февраля тяжело заболел известный русский композитор М. П. Мусоргский».

Известный русский композитор. Денщик ординатора Бертенсона. Николаевский госпиталь. Полная бесплатность.

Жена Цезаря Кюи принесла ему халат с малиновыми отворотами. Она еще не знала, что халату этому суждена вечная жизнь. Она стояла над постелью Мусоргского, а потом в коридоре, уже не сдерживаясь, плакала, всхлипывая, как девочка. Халат с малиновыми отворотами висел на спинке одного из двух стульев. Друзья навещали его часто, почти каждый день. Модест Петрович смотрел на них, узнавая и не узнавая.

Кажется, он все время кого-то ждал.

В конце февраля Репин получает газету «Русские ведомости», где в короткой заметке говорится о болезни Мусоргского. Репин начинает собираться в поездку из Москвы в Петербург.

Заманчиво предположить, что причина этой поездки — болезнь Модеста Петровича. Заманчиво, если бы не существовал еще один повод: в столице готовится к открытию IX выставка художников-передвижников.

В Петербурге еще вовсю свирепствуют февральские метели, а в Первопрестольной который день стоит оттепель. На мостовых сквозь подтаявший снег проступают рыжие подпалины конского помета. Кучер изо всех сил нахлестывает лошадь, но Репину кажется, что возок, нанятый им до Николаевского вокзала, едет нестерпимо медленно. Какая-то тайная пружина, засевшая в художнике, торопит, подгоняет его все последние дни, часы, минуты.

Он успокаивается, лишь нырнув в блаженное тепло вагона, и даже пытается задремать, устроившись на диване, указанном ему кондуктором. Но сон вскоре отлетает прочь, и снова приходит нетерпение. Кажется, что колеса под скрипящим качающимся полом чересчур медленно отсчитывают количество стыков, которые, как костяшки на счетах, им предстоит перебросить на всем протяжении пути от Москвы до Петербурга.

Мысль художника снова и снова возвращается к тревожному сообщению, мелким шрифтом набранному в «Русских ведомостях». Может быть, здесь, в поезде, прислушиваясь к монотонному поскрипыванию вагонных осей, Репин впервые жалеет о том, что никогда не был особо дружен с Мусоргским, никогда не принимал непосредственного участия в его судьбе, оставаясь лишь издалека восторженным почитателем его музыки. Да, впрочем, только ли дружба могла с достаточной основательностью выстроить взаимоотношения между ними? И не прав ли Стасов, выявив нечто более глубинное в судьбе одного и другого? Это он, мудрый Василий Владимирович, поколдовав над раскладом современного искусства, заявил всему миру, что в символичный возок, несущий Россию к новым высотам культуры, впряжена удалая тройка. А в ней, в этой тройке, скульптор Антокольский, художник Репин и композитор Мусоргский.

Приблизительно в то же время Мусоргский написал Репину: «Жизнь сила — вези, коренник, устали не зная! А «яз» в качестве пристяжной… А впрочем, кто разберет художника, — писал он, — никто же такмо сам себя познает и в самом себе закон носит… Сильно хочется делать дело, да Русь-матушка подсыпает только — по чиновничьей части — скверно!»

Сколько же лет прошло с тех пор? Семь? Нет, почти уже восемь.

Одна пристяжная, Антокольский, вырвалась «от следственных по чиновничьей части» за границу. Другая пристяжная, Мусоргский, заканчивает свой путь в больничной палате.

Репину кажется, что движется поезд медленно, очень медленно. Он каждым нервом ощущает, как паровоз шипит, скрежещет колесами, с трудом распарывая влажный предвесенний воздух.

Репин отодвигает плюшевую шторку и пристально вглядывается в окно. Из качающейся ночи, из глубины вагонного стекла смотрит на него усталое лицо с усами и небольшой острой бородкой. Репин грустно кивает своему двойнику. Что ж, «вези, коренник. Вези… Жизнь — сила».

Первого марта утром «Новости» и «Биржевая газета» сообщают: «…по почину артиста русской оперы Мельникова предлагается устроить концерт в пользу М. П. Мусоргского, внезапно заболевшего и теперь еще не оправившегося от болезни. Материальное положение наших композиторов вообще так плачевно, что нельзя не выразить полное сочувствие мысли г. Мельникова».

Эту заметку Мусоргскому, как всегда по утрам, читает вслух сестра милосердия.

К этому времени Репин уже в столице. Он, нахмурясь, расхаживает по залам Юсуповского особняка, куда устроители на сей раз поместили выставку. Она вот-вот должна открыться. Репину больше по душе привычные залы Академии наук. Но в этом году залы заняты экспозицией Пржевальского.

В Юсуповском особняке у Репина особая миссия. Он по просьбе Сурикова должен найти подобающее место для его последней картины «Утро стрелецкой казни».

Репин еще не знает, что картину Сурикова российская публика увидит лишь почти месяц спустя, накануне другой казни, совершенной над народовольцами на Сенатcкой площади.

Он еще медленно меряет шагами гулкие, пустующие залы, а Софья Перовская (имя ее пока неизвестно газетам) уже расставляет метальщиков с бомбами вдоль Екатерининского канала.

Первое марта. Воскресенье. 2 часа 15 минут. Самодержец Всея Руси, Александр Второй, не торопясь, завершает завтрак в Михайловском дворце, у своей двоюродной сестры, Екатерины Михайловны. После кофе он спускается в сад и, слегка скользя подошвами сапог по накатанной зимней аллее, подходит к ожидающей его карете. Лейб-кучер Флор молча натягивает поводья.

Через минуту Софья Перовская, ведущая наблюдение за зданием дворца, резко взмахивает платком. Это сигнал метальщикам.