Теперь уже не сестра милосердия, а Репин перед каждым сеансом читает Мусоргскому газетные сообщения.

Так уж угодно судьбе, Модест Петрович уходит из жизни под аккомпанемент взрывов, потрясших Россию. И грозный их салют освещает его последние дни.

Репин не может не почувствовать этого. Воздух первомартовской России естественным образом входит в грунтовку будущего портрета.

Стасов видит портрет сразу же после того, как Репин выносит холст за пределы больничной палаты. Он уже знает, что Третьяков заочно, не видя этой работы, приобрел портрет для своей галереи.

Стасов (из письма к Третьякову): «Дорогой — дорогой — дорогой Павел Михайлович, поздравляю Вас с чудной высокой жемчужиной, которую вы прибавили теперь к Вашей великолепной народной коллекции!!! Портрет Мусоргского, кисти Репина, одно из величайших созданий всего русского искусства…»

Это первый (но зато какой!) отклик на только что завершенную работу. И может быть, именно по настоянию Василия Владимировича небольшой холст размером 59х63 из Николаевского госпиталя перекочевывает в Юсуповский особняк, где по-прежнему ждет завершения траурных церемоний IX выставка передвижников. Во всяком случае в Москву 6 марта Репин возвращается без портрета.

Пока еще никто, кроме Стасова и ближайших его друзей, не знает о том, какой взрывной силы произведение ожидает будущих его зрителей.

А в Петербурге в эти же дни вниманию публики предложен другой портрет, вернее, фотопортрет, выполненный господином Левицким, — усопший император Александр Николаевич, одетый в преображенский мундир, умиротворенно лежит на своей походной кровати. После отъезда Репина в Москву портрет этот выставляется в витринах всех книжных лавок и магазинов. А герольды на каждом перекрестке объявляют собравшимся, что седьмого марта тело убиенного императора будет перенесено из дворца в Петропавловский собор.

Точно в назначенное время воинские части образуют семикилометровый коридор, протянувшийся через Дворцовую площадь, Адмиралтейскую набережную и первую линию Васильевского острова. Ветер с Балтики лютует на прямых и длинных улицах. Он заставляет шеренги воинских соединений сбиваться с намеченного рубежа построения, отчего живой коридор кажется изогнутой пульсирующей змеей.

Этим же утром Бертенсон несколько раз навещает своего пациента. После отъезда Репина в состоянии Мусоргского наметился подступающий кризис — ночью беспокойный сон, утром приступы тяжелого забытья. Сестра милосердия теперь практически не отходит от больного, но Мусоргский все больше молчит, погруженный в какую-то нелегкую для себя думу.

Шесть сигнальных залпов, возвестивших о начале траурной церемонии, достигают стен Николаевского госпиталя. Сестра видит, как Мусоргский вздрагивает и болезненно оглядывается на окно.

Шесть сигнальных залпов — это только начало разразившейся над столицей вакханалии звуков. Орудийная пальба по выстрелу через каждую минуту во время траурного шествия сотрясает стекла петербургских домов. В довершение ударяют колокола на всех церквях и соборах, и от их громоподобного перезвона некуда уйти, нечем защититься.

Модест Петрович мечется на постели, зажимая руками уши, но через эту непрочную перегородку прямо в мозг его проникает огромный неумолкающий хор, в котором переплетены орудийные залпы и колокольные всполохи.

Временами Мусоргский погружается в спасительное забытье, но из глубины его неожиданно возникает собор в Ораниенбауме и явственно слышится гудение соборного колокола, сопровождающего торопливую запись автобиографии, где стояла странным образом возникшая дата — 16 марта.

Три часа терзают Мусоргского звуковые волны, бьющие в дамбу Николаевского госпиталя.

Три часа по улицам Петербурга несут красные подушечки с 17 русскими и 57 иностранными орденами. Несут короны: Грузинскую, Сибирскую, Польскую, Казанскую, Астраханскую, Таврическую. За коронами шествует духовенство в траурных ризах, за духовенством певчие, а за ними на колеснице металлический гроб. Впрочем, не гроб уже притягивает к себе внимание присутствующих. Взоры и почетных гостей, и уличных зевак скрещиваются на статной фигуре нового императора, который вышагивает за катафалком, облаченный в строгую генеральскую форму.

Один из придворных, князь Мещерский, вздохнув, замечает в своем дневнике об участи государей, которых, не успев похоронить, забывают с неотвратимой быстротой.

А в столице по-прежнему стоят дни великой артиллерийской пальбы.

15 марта, в день погребения, шквал ее с новой силой обрушивается на город. В течение 10 минут изо всех находящихся в строю орудий производится по 6 выстрелов на каждый ствол. Но эту последнюю канонаду Мусоргский уже не слышит. У него начинается продолжительная агония. Последняя. Предсмертная.

Филарет Петрович Мусоргский, посетивший брата незадолго до того, оставляет санитару 25 рублей на нужды больного. Он, конечно, не подозревает, что именно это ускорит развязку. То ли чувствуя неотвратимость конца, то ли пытаясь любыми средствами заглушить дьявольское наваждение звуков, Мусоргский уговорил санитара купить из этих денег бутылку запрещенного врачами вина, чтобы хоть на мгновение провалиться в глубины бессознательной тишины и полнейшего бесчувствия.

Знал ли он, что мгновения эти превратятся в вечность?!

В ночь с 15 на 16 марта за серой ширмой, отгораживающей пустые кровати, начинается (он явственно это ощущает) настройка огромного оркестра. Почти без паузы проступает мелодия, которая состоит из переклички чистого тона флейты с нервными трелями большой группы струнных. Перекличку эту высвечивает, а потом без особых раздумий поглощает оркестр, где болевыми вспышками возникают тромбоны, а затем рога с клапанами, к которым нет-нет да присоединятся медноголосые трубы.

Мусоргский постигает звучащее, вживаясь в его ткань, безо всякого удивления узнает музыку своей «Ивановой ночи на Лысой горе», то самое место, где ведьмы по-варварски нагло возвеличивают Сатану, а затем, как тысяча черных салютов, обрушивается на поднебесное пространство неудержимый вихрь торжества омерзительной Нечисти.

Сиделка, которая неотлучно находится при композиторе все последние ночи, слышит, как Модест Петрович громко закричал: «Все кончено. Ах, я несчастный».

Впрочем, в эти мгновения он еще жив. И странное видение, преследующее его почти целый месяц, снова возникает в последнем забытьи.

…Земля, привязанная к его ногам… Нет, уже не привязанная, уже отпустившая его. Он стоит в кромешной мгле, не зная дороги. Без всякой опоры стоит он. Без лица и даже без эха стоит на пронизывающем непостижимо холодном ветру. И ветер охватывает его коконом вихря и возносит куда-то в бесконечную высоту. А оттуда он снова видит землю, но не голой, как несколько мгновений назад, а огромную голубую землю с лесами и реками, океанами и пустынями. Она плывет под ним медленно, и он смотрит на нее как будто сквозь иллюминатор космического корабля, впрочем, он еще не знает это — «космический корабль». Только через 80 лет Первый Космонавт, родившийся по прихоти судьбы, как и Мусоргский, 9 марта, увидит нашу Землю именно такой, какой интуитивно почувствовал ее великий композитор в последнее мгновение своего с ней прощания.

Назавтра вечером Модеста Петровича Мусоргского отпевают в скромной церкви Николаевского госпиталя.

18 марта небольшая процессия движется от Конногвардейской улицы в сторону Волкова кладбища. Идут в полном молчании, словно нет в мире мелодий, достойных ушедшего композитора.

Ясная погода, две недели удивлявшая петербургских старожилов, в этот день надломилась. Низкое пасмурное небо опускается над столицей. Тяжелый влажный снег налипает на ветви деревьев, набивается под поднятые воротники торопящихся прохожих, скрывает, затушевывает собой перспективу улиц, очерчивая лишь малое, движущееся вместе с ездоком или пешеходом пространство.