Ночью мне приснилась музыка, с которой обычно начиналась утренняя побудка нашего лайнера. Вначале она звучала где-то далеко, и я не мог разобрать, что это за мелодия, просто ощущал какой-то странный гул, не более того. Потом музыка приблизилась, одна — без музыкантов, без дирижера и даже без инструментов. А потом она как волна накрыла меня с головой, и я сразу же утонул в ней, а когда с трудом вынырнул на поверхность, наконец-то ее узнал. Это была мелодия Эннио Морриконе, написанная для фильма «Однажды в Америке».

Звук похожего на рожок инструмента, который, словно одинокий пастух, вел за собой покорный ему сюжет, был в моем сне настолько пронзительным, что, казалось, он, как острие иглы, проникал под кожу, и там, внутри меня, создавал странную иллюзию моей собственной причастности к судьбам героев фильма. Впрочем, даже во сне я сознавал, что для меня эта иллюзия была связана не столько с музыкой, сколько с личностью человека, чья книга под названием «Гангстеры» стала основой будущего сценария. Человека звали Гарри Грэй, был он родом из Одессы, но я предполагал, что когда-то мистер Грэй имел некое отношение к городу моей юности и, более того, оставил ему в наследство одинокого старика по прозвищу Генка-бутлегер.

И тут случилось странное: стоило мне подумать об этом вечно пьяном персонаже, старательно выдававшем себя за городского сумасшедшего, как наступил момент, когда я утратил понимание — во сне или уже наяву из глубины моей памяти стали одна за одной всплывать красочные картинки, которые складывались в давние и, казалось, давно забытые истории, но зачем-то вновь явленные мне в каюте круизного лайнера, стоящего в порту Барселоны.

Я снова увидел себя в числе других юных оболтусов, составлявших организованную Генкой бригаду по сбору пустых бутылок. Бутылки нам поручалось отыскивать в парке, расположенном рядом с кинотеатром «Мир». Мы прочесывали мусорные урны, напоминавшие изящные греческие вазы, опрокидывали бачки, стоящие около разноцветных скамеек, заглядывали под их сиденья, наглухо привинченные к тяжелому чугунному основанию, а еще прочесывали высокую траву вдоль аллей с выщербленным асфальтом и даже забирались в самую глубину парка, распугивая одинокие парочки, которые, подхватив в охапку сброшенные одежды, словно потревоженные птицы, взлетали над кустами барбариса и тотчас же уносились в разные стороны.

Собранные трофеи мы аккуратно укладывали в большие хозяйственные сумки и тащили к фанерному павильону, где на косо прибитой вывеске большими красными буквами было гордо начертано: «Сбор стеклотары».

Генка-бутлегер в потрепанной армейской фуражке, в очках с резинкой вместо сломанной дужки и кустиками седой щетины на впалых щеках осторожно доставал из наших сумок бутылку за бутылкой, любовно оглаживал каждое горлышко и нежно, как младенца, передавал внутрь темного павильона. Приемщик, хмурый дядька по прозвищу Толстый Прохан, щелкал очередной костяшкой на старых канцелярских счетах, матерно ругался и требовал ускорения процесса.

Мы были солидарны с приемщиком, нам не терпелось дождаться конца этой священной процедуры, чтобы с бутылками жигулевского пива, пластмассовыми стаканчиками и нарезанными кружками серой ливерной колбасы расположиться на траве неподалеку от фанерного павильона, где Генка обычно расплачивался с нами захватывающими историями про приключения лихих американских парней. Каждый раз, правда, он пытался начать свой рассказ с того, как наши военачальники в мае 42-го не смогли взять Харьков и вывели подчиненные им войска аккурат под пушки и пулеметы фашистских ублюдков, как командир их роты, когда они оказались в плену, тотчас же выдал немцам молодую девчонку из медсанбата, потому что та была еврейка, а Генка едва его не задушил — он с этой девчонкой считался лучшей танцевальной парой в своем батальоне, и они были не просто друзьями, а гораздо, гораздо больше. А еще он пытался рассказать, как в плену целых три года земля качалась под ногами, пытаясь стряхнуть его то на колючую проволоку, то на охранников со сворой собак, а то и просто под пулю в затылок. Но нам это было неинтересно. Мы не любили слушать про поражения нашей армии, про бездарных командиров и пленных красноармейцев. Над ливерной колбасой кружились назойливые мухи, гудели возле открытых бутылок пчелы, прыгали рядом любопытные воробьи, и, казалось, они вместе с нами требовали от Генки лишь одного — очередной порции леденящих душу историй про похождения гангстеров и бутлегеров, про их битвы с полицией, про женщин, которых они любили, и, конечно, про мучительную страсть, способную лишить жизни.

Генка божился, что все эти сюжеты настоящие, поскольку он их подчерпнул из журналов с комиксами, которые выпрашивал у дружелюбных янки, освободивших лагерь с военнопленными — тот самый лагерь, где среди прочих доходяг находился и будущий «Гарри Грэй» нашего местного разлива. Выпрашивал Генка эти журналы, по его словам, не просто так, а исключительно для дела, чтобы при случае обменять заморские картинки на разные хозяйственные надобности. В конечном счете, вернувшись на гостеприимную родину, он обменял их на шесть лет сталинских лагерей. Но Генка и там не забывал о судьбе героев отобранных у него комиксов. Все эти годы, чтобы не задохнуться от отчаяния, он травил свои байки про засады, погони и про смертельную вражду бандитских кланов, крышующих контрабанду запрещенного виски, за что и получил навсегда прилипшее к нему прозвище — бутлегер.

Рассказчиком он действительно был замечательным. Когда мне через много лет удалось впервые посмотреть кассету, где на приклеенной к ней бумажке синей шариковой ручкой было написано «Однажды в Америке», то я параллельно с ходом фильма все время вспоминал похожие сюжеты, рассказанные вечно пьяным Генкой. У него был явный талант придумывать истории про жизнь и смерть, а главное, про трагическую любовь крутых парней, знакомых ему исключительно по журнальным картинкам с непонятным к тому же английским текстом.

Свою первую встречу с фильмом «Однажды в Америке» я запомнил надолго. И не только из-за Генки. Мы собрались у моего друга в одной из комнат бесконечной коммуналки на последнем этаже солидного кирпичного дома возле станции метро «Беговая». Кроме тахты, книжных полок и рассохшегося шкафа с потемневшим зеркалом в комнате стоял неизвестно как и для чего оказавшийся здесь старый концертный рояль под кодовым названием «соседская радость». За неимением другого места видеомагнитофон с небольшим японским телевизором водрузили прямо на его крышку, предварительно застелив черную лакированную поверхность белым вафельным полотенцем.

Народу набилось много, я сидел на полу и был наглухо прижат к балконной двери, из-под узкой щели которой кинжальным лезвием вонзалась в меня декабрьская стужа. К середине фильма по комнате уже вовсю кочевало сизое облако сигаретного дыма, а поверх него, поверх глухого покашливания и прерывистого дыхания, поверх монотонного голоса переводчика, зажавшего для пущей конспирации собственный нос, а еще и поверх пробивавшейся сюда смеси запахов коммунальной кухни, помноженной на запах загаженного кошками коридора, плыла, выворачивая душу на изнанку, загадочная музыка Эннио Морриконе. И мне чудилось, что где-то ближе к финалу я наконец смогу разгадать засекреченный код любви, который скрывался в дивных видениях, создаваемых ее диезами и бемолями, потому что истинная любовь, по моему тогдашнему убеждению, была так же прекрасна и так же безысходна, как эта мелодия.

Почему-то я не удивился, оказавшись во сне в объятиях этой самой музыки. Более того, в какой-то момент я вдруг понял, что истинное ее название было «Сад Сновидений» — точно такое же, как у старинной колоды карт Таро, подаренной паном Вуйциком. И мне показалось странным, что Эннио Морриконе по каким-то непонятным соображениям решил скрыть это название от своих поклонников.

Тайный умысел всего того, что мироздание прямо или же весьма прозрачными намеками насылало в мою каюту, содержало в себе три важные вещи. Во-первых, я все еще был влюблен, во-вторых, осознал, что музыка к «Однажды в Америке» была похожа на причудливо изогнутые стволы деревьев, с веток которых свисали странные сновидения главного героя фильма, и, наконец, образ Генки-бутлегера, внезапно помахавшего мне рукой из далекого прошлого, помог решить непростую задачу — мое алаверды, мой ответный подарок пану Вуйцику.