А процессия идет в этом ослепшем от снега городе, затерянная в его улицах. Идет медленно и безмолвно. Стасов, Бородин, Римский-Корсаков, Кюи, Леонова, Бертенсон…

Медленно и безмолвно.

На территории кладбища группа молодых людей подносит к гробу венок. «К новым берегам!» — написано на траурной ленте. К новым берегам… Позади остались тяготы чиновничьей службы, безденежье, непонимание соратников, недописанная «Хованщина» и изъятый из репертуара «Борис Годунов», бельмом сидевший на глазу высокого начальства. Позади более ста двадцати завершенных работ, а сколько оставшихся еще в замыслах. Позади. Все позади. И квадрат голубого неба в окне ораниенбаумовской дачи, и листок автобиографии: «Модест (Петр) Мусоргский. Русский композитор. Родился… 16 марта…»

Круг замкнулся. 16 марта он умер для прошлого. 16 марта он родился для будущего.

Мусоргский (из письма к Стасову): «Бодро до дерзости смотрим мы в дальнюю музыкальную даль, что нас манит к себе. И не страшен суд. Нам скажут: «Вы попрали законы божеские и человеческие». Мы ответим: «Да!» И подумаем: «То ли еще будет!» Про нас прокаркают: «Вы будете забыты скоро и навсегда!» Мы ответим: «Non, non et, Madame!»

Прямо с панихиды, около пяти часов вечера, Стасов заедет в Юсуповский особняк. Он будет торопить организаторов выставки с тем, чтобы к ее открытию портрету Мусоргского было найдено подобающее место. С изготовлением рамки для обрамления холста уже не успеют. Решат задрапировать портрет черным сукном.

Здесь же Стасов застанет сидящего перед портретом старейшину цеха художников-передвижников Ивана Николаевича Крамского. Стасов запишет его слова: «Что это Репин нынче делает. Просто непостижимо. Посмотрите эти глаза: они глядят как живые, они задумались, в них нарисовалась вся внутренняя душевная работа той минуты… А тело, а руки, лоб, нос, рот — живое, совсем живое лицо, да еще все в свету, от первой и до последней черточки, все в солнце, без одной тени — какое создание!..»

На открывшуюся наконец выставку передвижников хлынет масса народа. Тысячные толпы будут ежедневно проходить перед портретом Мусоргского. Зал не вместит всех желающих. Несколько раз плохо закрепленный портрет, не выдержав людского напора, упадет на пол. Его бережно поднимут и вновь водрузят над бесконечным потоком зрителей. Это и будет, наконец, всенародное прощание с великим композитором, о котором так страстно мечтали шедшие за его гробом.

Четверть века спустя в мастерскую к Репину придет молодой пианист Борис Астафьев. Репин будет работать, а гостя попросит наиграть что-нибудь из «Хованщины».

Пианист сядет к инструменту. Музыка Мусоргского заполнит мастерскую. Репин оставит кисти и задумавшись подойдет к окну.

Говорили ли они о портрете? Кто знает… Во всяком случае, вот позднейшие слова Астафьева: «Портрет Мусоргского — одна из страшных монодрам в русской живописи. Репин знал, что делал».

Репин знал…

Илья Ефимович Репин проживет огромную жизнь. В глубокой старости, подводя итоги своего земного бытия, он начнет писать озорную картину «Гопак». Посвящена она будет памяти Модеста Петровича Мусоргского. Идею картины подскажет музыкальная сценка, написанная композитором на один из эпизодов поэмы Шевченко «Гайдамаки». У Репина к тому времени уже откажет правая рука. Кисть он возьмет в левую, а палитру при помощи особых ремней подвесит на шею.

Только смерть оборвет эту работу.

На картине зритель должен был увидеть, как посреди шумной веселящейся толпы отплясывает слепой музыкант. И услышать он тоже должен был, услышать лихой наигрыш музыки Мусоргского:

Я и Моя Любимая шли в Саду Сновидений по узкой тропе знаний.

Была ночь в Саду Сновидений. И был час прощания. Можно было разойтись в разные стороны, а можно было еще крепче ухватиться за руки, сомкнуться, так же как смыкаются детали моста — в едином протяжном выдохе, в звучании одной-единственной ноты, той, что не поддается разрушению и не переходит в другую, соседнюю.

Был час прощания в Саду Сновидений и час смыкания мостов.

Мы шли в кромешной мгле, но походка наша была легка, и грунт под ногами пружинил в такт каждому шагу. Мимо нас по обеим сторонам узкой тропы проплывали еще более темные, чем сама темнота, чугунные фигуры. А ночь плескалась между ними и накалялась в тех местах, где касалась их чугунной поверхности. И тогда в разогретом воздухе возникали призрачные видения гордых фигур, тревожные их сны. Они вспыхивали яркими молниями то впереди нас, то сбоку, то позади, и в том месте, где рассекалось ими пространство, долго еще клубился дым, словно след от мощного, но бесшумного взрыва.

А в воздухе стоял явственный запах ночных видений — запах нежности и страха, запах покаяния и мести. А еще — вечный запах любви. И чугунные фигуры мучились в бессильной ярости познать его оттенки. И оттого ночь все чаще и чаще окрашивалась грозовыми всполохами, простирающимися до самого горизонта.

Был час прощания в Саду Сновидений и час смыкания мостов, час чугунных снов и час непознанных оттенков любви.

Мы шли по узкой тропе и всякий раз болезненно вскрикивали, когда чье-то ночное видение задевало нас своим краем. И чем дальше мы продвигались, тем все труднее становилось преодолевать чужие кошмары, уклоняться от их тоски, защищаться от их безысходности. Наша походка потеряла свою стремительность, а ступни ног перестали чувствовать под собой упругую отдачу спрессованного грунта.

И наступил момент, когда мы уже с трудом двигались вдоль горящих обрывков снов и воспоминаний, между вспышками горечи и нежности, отчаяния и ярости.

И наступил момент, когда мы ощутили, как затвердевает наша кожа, а кровь становится все гуще и гуще.

И наступил момент, когда грунт на тропе знаний начал превращаться в чугунный пьедестал, и мы застыли в его неподвижности, ибо это был час прощания и час смыкания мостов. И мы сомкнулись со множеством фигур, стоящих по сторонам узкой тропы, и стали частью единой трассы, уходящей в неподвижную вечность.

В длинной череде чугунных фигур мы с Моей Любимой стояли рядом, и только облачко невыразимой нежности было протянуто между нашими сердцами.

Только облачко. И только это вселяло надежду.

Вначале была Барселона. По утрам, покидая корабль, я поднимался к ней по ступеням припортовой площади. В центре площади стоял памятник Колумбу, и бронзовый авантюрист пытался отвадить меня от попытки проникнуть в этот город, для чего вытянутой рукой властно указывал в противоположную сторону, в сторону моря, где на горизонте оно сливалось с нагнувшимся к нему небом.

Ступени, по которым вопреки призывам Колумба я все-таки поднимался, были отполированы подошвами, изготовленными в разных городах, странах, континентах и, может быть, даже в разные века и разные эпохи. Но я не думал об этом. Ступени вели меня в мир, разделенный на две неравные части. Одна состояла из раскаленного асфальта, запыленных деревьев, ярких витрин, запахов уличных кофеен, автомобильных выхлопов и женских духов. Другая, подымавшаяся в небеса по таинственной чешуе построек Гауди, была миром воспоминаний. Но воспоминания эти не были похожи на чередование поблекших кадров, старой фотопленки, нет, они скорее складывались из тех эфемерных напластований, которые можно назвать памятью чувства. Той самой памятью, когда раз за разом возникает ощущение, что ты здесь уже когда-то был, но помнишь не эти дома и улицы, не эти мощенные камнем подъемы и спуски, а помнишь восторг души или ее грусть, а может быть, даже и горечь, то есть все то, что однажды испытал в этих местах, и запомнил, и пронес через множество рождений, и вот снова тебе представилась возможность радостно узнать не этот измененный временем город, но себя самого, исчезнувшего когда-то отсюда, чтобы теперь появиться вновь.