Так бы, наверное, и длилось мое погружение в Барселону — не в ту, что была вокруг меня, а в другую, запрятанную где-то глубоко внутри, если бы не одно странное происшествие.

За день до нашего отплытия я около полудня вышел из музея Пикассо и не спеша направился по залитой солнцем улице Принцессы в сторону недостроенного костела великого придумщика Гауди. Вскоре, правда, мое продвижение по этой улице неожиданно прервалось. Виной тому был малыш, который пронзительно рыдал около одного из домов, укутанного по самую крышу густыми зелеными побегами. Малыш плакал протяжно, без каких бы то ни было пауз и при этом колотил ручонками присевшего перед ним папашу, а тот, пытаясь унять своего безутешного отпрыска, дул в желтую игрушечную трубу, издававшую такой же пронзительный звук, как и рыдание его сына. Жара, помноженная на эти звуки, сделалась уже совершенно невыносимой, и я толкнул дверь первой попавшейся лавки в робкой надежде на тишину и работающий кондиционер.

Лавка оказалась пустой и после ослепительного солнца — полутемной. В углу в плетеном кресле раскачивался важного вида толстый господин в джинсовых шортах и белоснежной рубашке с распахнутым воротом. У него были роскошные усы, закручивающиеся кверху на манер Сальвадора Дали, а из-под усов торчал остаток сигары, которую он, видимо, недавно докурил и теперь просто перекатывал между губ, наслаждаясь вкусом табачного листа.

Господин приветливо кивнул и широким жестом показал на множество стеклянных витрин, расположенных по периметру. Витрины были подсвечены странными отдающими синевой лампами, и оттого предметы, расположенные на полках, выглядели не то чтобы таинственно, но уж точно хранящими внутри себя некую загадку. Очевидно, это было так и задумано, потому что за стеклянными витринами стояли разнообразные фигурки каких-то заморских идолов, медные подзорные трубы, старинные астролябии, хрустальные шары, известные как шары ясновидения, китайские гадательные книги, руны, нанесенные на поверхность различных материалов и, конечно, бесчисленные колоды карт Таро от современных в ярких упаковках до сохранившихся раритетов, помещенных в изящные шкатулки из ценных пород дерева, чье внутреннее пространство было устлано истлевшими остатками красного шелка или обито бордовым бархатом, устоявшим под натиском времени.

Я бродил вдоль этого великолепия, чувствуя спиной цепкий взгляд господина, продолжавшего покачиваться в кресле. Но когда я обошел все полки и вернулся к той, что меня почему-то заинтересовала больше других, хозяин лавки неожиданно оказался рядом. Он вопросительно смотрел то на меня, то на витрину, и мне ничего не оставалось, как указать на небольшой футляр, на котором по центру шла надпись «el jardín de los sueños», а по углам располагались четыре загадочных символа — монета с чьим-то профилем, чаша (так обычно изображали знаменитую чашу Грааля), посох странника и меч воина.

Это был, пожалуй, самый непритязательный предмет, почти незаметный среди той роскоши, что его окружала. К тому же он был задвинут в угол почти за край рамы, обрамлявшей стекло витрины, да и свет небольшой лампы едва дотягивался до этого удаленного от нее места.

На самом деле, указав на этот футляр, я уже раздумывал, как мне вежливо от него отказаться. В мои планы не входило приобретение никаких экзотических предметов, да и с наличными, если честно, было негусто. Но, к моему удивлению, хозяин лавки не спешил открывать створки стеклянной витрины. Он продолжал жевать сигару и при этом внимательно и как-то чересчур оценивающе смотрел на меня. Пауза затягивалась, я начал переминаться с ноги на ногу и краем глаза пытался определить расстояние до входной двери. Увы, в тот момент, когда, по моему разумению, можно было наконец попрощаться и я приготовился произнести заученное за эти дни знаменитое adios, толстяк вынул изо рта размочаленную сигару и сурово спросил:

— Ду ю спик инглиш?

Я мысленно собрал воедино все, что знал по-английски, и гордо ответил:

— Ес ай нот.

— Раша? — догадался толстяк.

— Москва, — ответил я.

После этого все сразу переменилось.

Буквально через минуту я обнаружил себя за небольшим столом, на котором стояли бутыль с вином, два бокала, коробка с ароматными сигарами, специальные ножницы к ним, пепельница и зажигалка, усыпанная блестящими камешками. Из этой зажигалки при нажатии на клавишу, то ли позолоченную, то ли действительно сделанную из благородного металла, гулко вырывалась длинная струя голубого огня, что и было неоднократно продемонстрировано, поскольку хозяин лавки раскурил очередную сигару. Я же, в свою очередь, сделать этого не решился, несмотря на придвинутую ко мне коробку с загадочным названием «Diplomat» на ее крышке. Едва сигара была раскурена, из какой-то незамеченной мной до сей поры двери показалась высокая тощая дама с лицом, на котором, словно на витрине, была выставлена дежурная улыбка. Дама поставила на стол блюдо с сухим печеньем, выглядевшим так же аскетично, как и она сама, после чего хозяин нетерпеливо махнул в ее сторону рукой, и мы снова остались одни.

До этого момента, точнее, до момента, пока мы не осушили по бокалу терпкого, слегка щекочущего язык вина, толстяк в шортах и белоснежной рубашке не проронил ни слова. Зато потом, когда бокалы вернулись в исходное положение, на меня обрушился такой поток информации, будто я пришел сюда исключительно для того, чтобы взять вначале интервью, а потом оставить все дела и начать писать многотомную биографию хозяина лавки. Правда, из всего сказанного запомнил я только, что звали толстяка Януш Вуйцик, что родители его (мама русская, папа — поляк) успели из Речи Посполитой (так он называл Польшу) уехать в Англию буквально перед началом Второй мировой войны, что имя свое он получил в честь деда Януша, что русским владеет с детства (на этом настаивала мама) и что в Испанию его семья перебралась, как только скончался Каудильо, потому что об этом просил брат отца, у которого здесь давно уже был антикварный бизнес.

Наверняка я что-то упустил, но для последующих событий все это не имело практически никакого значения. Когда бутыль с вином наполовину опустела, толстяк прервал свой словесный поток, хлопнул в ладоши, и в комнате в очередной раз возникла высокая худощавая дама, только вместо дежурной улыбки на сей раз нам было явлено совсем другое лицо с надменным взглядом и презрительно поджатыми узкими губами. Хотя, возможно, мне это показалось, потому что вино было не только терпким, но и основательно искажающим восприятие всего происходящего. Дама отодвинула на край стола блюдо с печеньем, осторожно переместила туда же бутыль и оба бокала, а на расчищенное место водрузила небольшой футляр, тот самый, что почему-то привлек мое внимание. Толстяк провел рукой по его поверхности, словно стирая невидимую пыль, а затем перевел с испанского на русский название, написанное потускневшей от времени краской.

— Сад Сновидений, — многозначительно сказал он, осторожно вынул из футляра колоду миниатюрных карт Таро и веером разложил ее перед собой.

Я заметил, что каждая карта имела по периметру целый ряд загадочных символов, но что они значат, спросить не решился.

Пауза, повисшая потом, длилась бесконечно долго. Пан Вуйцик усердно массировал свои пальцы, шептал непонятные слова, тер щеки, подкручивал усы, морщил лоб, закрывал глаза и вообще вел себя, на мой взгляд, не совсем адекватно. Мне даже начало казаться, что я каким-то образом ощутил, как по его мозговым извилинам перемещались мысли, явно имеющие отношение к моей особе. Одни из них неслись со скоростью курьерского поезда, дробно погромыхивая на стыках, другие, наоборот, тащились медленно, словно груженная мешками с песком телега, в которую была впряжена худосочная лошаденка. И уж точно они не пытались догнать друг друга: ни поезд уставшую и взмыленную лошаденку, ни тем более лошаденка, давно потерявшая из вида хвостовые огни последнего вагона. Скорее всего они двигались в сторону какого-то одного известного только им полустанка, и как только его достигли, толстяк глубоко вздохнул и наконец-то решился. Он перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу, улыбнулся и сказал, слегка коверкая фразы так, будто мысленно переводил их с польского на русский: