— То, что сейчас будет положено на стол, это важно. Это есть пасьянс, но не так просто — пасьянс, а пасьянс на сновидения. Я могу научить такому моего друга из Москвы.
Узнав, что я теперь друг, мне тоже захотелось хлопнуть его по плечу, но я сдержался и, преодолевая терпкий аромат вина, не желающий покидать мои вкусовые рецепторы, выдавил с трудом, как выдавливают из бутылки плотно пригнанную пробку:
— Зачем?
— Как «зачем», — разволновался толстяк, — разве пан не знает, что сны — это, как бы сказать, шифрованные приказы. Через них Вселенная управляет каждым из нас, а через наши поступки еще и многими событиями, а такое значит, что и самой историей.
Пока я обдумывал сказанное и решал, стоит ли мне управлять самой историей или все-таки воздержаться от этой непростой миссии, он налил себе еще один бокал, подкрутил усы и добавил:
— Только во сне мы можем соединиться со всеми событиями, что происходят во Вселенной, потому как во сне каждый из нас — Вселенная.
«Приехали», — подумал я. А с другой стороны, на что еще я рассчитывал в лавке, уставленной старинными астролябиями и шарами ясновидения. За ее стенами жил своей жизнью город, в котором можно было любоваться на проходящих мимо красоток, потягивать капучино за столиком у магазина с местными сладостями или устроиться на одном из бульваров рядом с фонтаном, напоминающим огромный самовар, а устроившись там, наблюдать за уличными художниками, которые рисовали любопытных туристов, стилизуя полученные изображения под офорты Франциско Гойи, те самые, на которых сон разума порождал всевозможных чудовищ. А если надоедало смотреть за их ловкой работой, то можно было отправиться в поход для осмотра очередных достопримечательностей и при этом пожелать доброго дня темнокожему юноше, продавцу элитных швейцарских часов, изготовленных в подвальной мастерской какого-нибудь азиатского захолустья. Юноша был маленького роста, в болтающейся на худом теле красной футбольной майке и белоснежной капитанской фуражке, гордо водруженной на курчавую шевелюру. Он постоянно крутился рядом с художниками, а угадав в проходящих мимо «руссо туристо», перегораживал дорогу и доставал товар из кармана потертых джинсов. Получив отказ, он как ни в чем не бывало принимался петь про знаменитую «Катьюшу», ту, что без конца выходила на берег крутой и которая почему-то каждый раз наводила меня на мысль о ее несчастной тезке из пьесы Островского «Гроза». Темнокожий юноша (я мысленно называл его «Катьюша»), хоть и вполне сносно выговаривал русские слова, об этой пьесе, по-видимому, не знал, а потому трактовал образ влюбленной девушки на свой манер, а именно: размахивал руками, ходил вприсядку и весело шлепал себя по бедрам.
Но все это — девицы, кофе, фонтаны, уличные художники и заморский любитель песни композитора Блантера — осталось там, за стенами странной лавки. Здесь же пульсировала под светом синих ламп сама Вселенная, приоткрывая в своих глубинах огромное, как собор Гауди, древо с запрещенными плодами, около которого проводил свою рекламную акцию коварный змей. Он предлагал наивной и неискушенной в шопинге Еве (не сомневайтесь, дамочка, все совершенно бесплатно) отведать румяное яблоко из развешанного перед ней гламурного эксклюзива. А неподалеку от этого древа возникала вдруг гора Синай, и на ее склоне легендарный Моисей карабкался на вершину за священными скрижалями, а если всмотреться в колеблющееся пространство, то можно было разглядеть три креста, установленные на Голгофе, над которыми вспыхивали в свете множества солнц крылья ангелов, прозрачные, как крылья речных стрекоз, а где-то уже совсем в дальнем далеке проступали сквозь крабовидные туманности очертания секретных баз воинственных гуманоидов да завивалась в спираль космическая пыль, оставшаяся после самоубийственного взрыва очередной стареющей звезды, которая не желала уныло доживать свой век на положенную ей галактическую пенсию.
А еще я вдруг почувствовал, что поверх всего происходящего в странной лавке длилось бесконечное СЛОВО, в запредельном звучании которого рождалась вся эта вселенская драматургия, и мне стало смешно от того, что толстяк в белой рубашке, джинсовых шортах и с усами, закрученными кверху, предлагал мне ни больше ни меньше как присоединиться к ее таинственному сюжету, для чего надо было всего лишь разложить на столе пасьянс из небольших карт со странными символами по периметру каждой из них.
Но, похоже, пан Вуйцик в отличие от меня мог не только чувствовать движение мыслей, а еще и неким неведомым образом проникать в их сердцевину.
— Космическая пыль? — спросил он и показал пальцем сначала куда-то вверх, а потом постучал обеими руками по своей груди. — Мы есть космическая пыль. Мы есть углерод, азот, кислород, железо и еще кое-что из того, что есть жизнь. И Вселенная есть тот самый углерод, азот, кислород и железо. Многие звезды варили эту смесь у себя внутри, но потом они были любезны взорваться, и тогда из их пыли появились мы, а вместе с нами и наши сны. Наши сны — это рыбы, что плавают во Вселенной.
«Черт возьми, — подумал я, — сны, оказывается, похожи на рыб, которые плавают в бесконечном пространстве». В этом что-то было, а если и не было, то, по крайней мере, звучало красиво. Я посмотрел на синие полоски жалюзи, прикрывавшие единственное здесь окно, вспомнил один свой странный сон, который, чем черт не шутит, тоже в какой-то степени изменил историю, и решил, что маэстро Гауди вместе со своим недостроенным храмом Святого Семейства вполне может подождать меня до завтра.
Следующие несколько часов я провел запанибрата, во-первых, с сигарой из коробки «Diplomat» — у нее был восхитительный вкус, во-вторых, с Луной и Солнцем — толстяк учил меня, как отыскивать бардзе важне для сновидения ночь, для чего требовалось совмещать лунный и солнечный календарь, потом я общался сам с собой, но не в зеркале, а при помощи странных символов, в которые надо было превратить дату моего рождения, потом… Нет, наверное, нужды перечислять все сложности, возникающие при раскладе этого странного пасьянса, как и все мудреные фразы, которыми время от времени сопровождал свой урок досточтимый пан Вуйцик. Я окончательно протрезвел, голова гудела, а когда спустя несколько часов я покинул, наконец, лавку, мне показалось, что Луна вместе с Солнцем застряли у меня где-то между глаз, потому что день был по-прежнему ярок и в то же самое время уже впустил в себя вечерние сумерки, давая возможность двум светилам встретиться на барселонском небосводе, чтобы вместе со мной отпраздновать получение старинной колоды, карты которой, как блесна на конце лески, могли выуживать из пространства разнообразные сновидения.
И все-таки, честно говоря, я не знал, нужно ли мне было радоваться такому внезапному подарку или, наоборот, забыть о нем, и как можно скорее. Мысли в голове путались, я машинально прошагал по направлению к порту, отыскал причал, где стоял наш корабль, и, обжигая руки о нагретые солнцем поручни шаткого трапа, поднялся на палубу. Отсюда бронзовый Колумб был уже почти не виден. Он терялся за покачивающимися надстройками других кораблей, над которыми время от времени показывалась его голова, с очередной чайкой на макушке. Чайка, по-видимому, считала Колумба неплохим парнем, потому что он терпеливо сносил ее присутствие и давал возможность передохнуть после свары со своими сородичами.
В моей небольшой каюте было душно. Я повертел специальную ручку, чтобы приоткрыть иллюминатор, но вместо морской свежести на меня нахлынула сбивающая с ног какая-то совсем уже запредельная усталость. Находясь снаружи, по ту сторону толстого, забрызганного морской водой стекла, она, похоже, специально копила силы, а когда наконец сумела проникнуть внутрь, сделала все, чтобы я как подкошенный рухнул на постель. На поверхности тонкого фланелевого одеяла, которым я успел накрыться, перед тем как закрыл глаза, красовался рисунок корабельного якоря, и я, засыпая, подумал, что сделано это для того, чтобы спящего под ним не умыкнули проплывающие мимо сны.
