— Не ходи туда, — сказал он.

— Куда «не ходи»? — спросил я.

— Сам знаешь куда.

— А то что?

— Купи часы, один доллар, — сказал он таким тоном, будто эта покупка могла что-либо мне объяснить.

Я достал зеленую купюру, на которой Джордж Вашингтон попытался мне подмигнуть, но у него не получилось. Часы оказались в желтом корпусе, они блестели так ярко, словно пытались компенсировать отсутствие солнечного света.

— Что дальше? — спросил я

— Время видишь? — мой собеседник показал пальцем на циферблат.

Часы показывали без четверти десять.

— Вижу, — сказал я.

— Так вот его у тебя нет, — произнес он загадочную фразу, несколько раз помахал поднятой рукой, шагнул в сторону и исчез. Все, что от него осталось, «швейцарские» часы, сделанные из самоварного золота, да еще след от движения его руки в туманном облаке. След этот, как маятник, продолжал раскачиваться из стороны в сторону, словно стряхивая с невидимого циферблата секунды того самого времени, которого у меня уже почему-то не было.

«Что за чушь», — подумал я. Времени у меня до отхода нашего лайнера как раз было навалом! Я планировал посидеть с паном Вуйциком в его лавке, подарить матрешку со всем ее содержимым и, конечно, рассказать, как вождь мирового пролетариата в моем странном сновидении позировал комсомольцам с бутылкой «Stolichnaya vodka» и как потом рухнули стены огромного здания и тем самым, возможно, этот сон повлиял на ход истории. А потом мы бы выпили по бокалу красного слегка терпкого вина или, может быть, просто побаловали себя порцией отменного кофе. «Все-таки, — подумал я, — пусть лучше это будет кофе, и именно такой, какой умеют варить в Барселоне, когда в стеклянной посудине поджигают крепкий кубинский ром, гасят его пламя тонкой струйкой сладкого ликера, а потом все это заливают свежесваренным кофе из джезвы со старинной полустертой чеканкой на медном корпусе». Я даже почувствовал аромат этого напитка и подумал, что сухое печенье, которое пекла неприветливая супруга пана Вуйцика, тоже было бы сегодня вполне уместно. И, конечно, сигара. Большая толстая сигара из желтой коробки «Diplomat» — первая ее затяжка отдавала сладким привкусом земляники, к которому чуть позже примешивался запах свежесрубленного дерева, окутанного легкой торфяной дымкой. Странным образом эти ощущения возвращали меня в сосновый лес на берегу реки, где в далеком прошлом был разбит пионерский лагерь, где горн, на поверхности которого плясали первые солнечные лучи, кромсал тишину своей луженой глоткой, а я, поеживаясь от остатков ночной прохлады, выбегал из корпуса, обитого синей фанерой (почему-то всегда синей) и радостно втягивал в себя бездонную глубину утреннего неба.

Вино, кофе и сигара были моими навигаторами, позволявшими проложить маршрут к вожделенной обители пана Вуйцика, несмотря на то что туманное облако пыталось спутать все карты и увести за собой в неизвестные мне городские дебри. Я доверился своим ощущениям и почти наверняка знал, что стоит сделать еще несколько шагов, а потом еще один — последний, и я наконец толкну знакомую мне дверь, звякнет колокольчик, подвешенный над входом, и передо мной откроются ряды загадочных стеллажей, подсвеченные неярким синим светом.

И я сделал его — этот последний шаг. И оказался перед дверью. И увидел косо прибитую к ней табличку с большими желтыми буквами «SALE» — продается. Машинально, не осознавая еще всей категоричности этого слова, я взялся за влажную металлическую ручку и попробовал войти внутрь.

Дверь не поддалась.

На мгновение мне показалось, что в это самое время где-то в глубине лавки бокал с красным вином и джезва с кипящим кофе начали свое падение. Падали они плавно, как в замедленном кино, вращаясь в воздухе и расплескивая содержимое красивыми вытянутыми каплями. А еще мне показалось, что коробка «Diplomat» хоть и стояла на своем обычном месте, но внутри у нее не было ни одной сигары, и этой неожиданной пустотой она тоже намекала на тщетность моих надежд оказаться внутри лавки.

Я потоптался около двери, а потом беспомощно оглянулся, словно ожидая хоть какого-нибудь объяснения происходящему.

На скамье неподалеку от лавки сидел, закинув ногу на ногу, невозмутимый «Катьюша». Он молчал, но вся его поза была выстроена под одну неприятную для меня фразу: «Ну, что, я же говорил».

— Я же говорил, — насмехалась надо мной его белая капитанская фуражка.

— Я же говорил, — беззлобно твердила красная футболка.

— Я же говорил, — укоряли рубчатые подошвы коричневых армейских ботинок.

Мне ничего не оставалось, как подойти и сесть рядом.

— Ладно, — сказал я, открыл сумку и достал булькающую матрешку. — Это для пана Вуйцика. Передай ему, когда увидишь.

— Не увижу, — «Катьюша» повертел в руках изделие кооператива «Собачий вальс» и повторил: — Никогда не увижу.

— Я думал, вы знакомы.

— Были знакомы, теперь нет.

— Что так? — спросил я.

— «Что так, что так», — передразнил меня «Катьюша», — умер твой пан Вуйцик.

— Пан Вуйцик? Толстый пан Вуйцик с усами и сигарой?

— Умер, — снова сказал «Катьюша».

— Сегодня ночью, — догадался я.

— Нет, — «Катьюша» мотнул головой, и его косичка сзади тоже мотнулась вслед за этим «нет», — не сегодня, прошлой весной, сразу после Пасхи.

Я посмотрел на дверь, за которой вчера днем пан Вуйцик рассказывал мне про Сад Сновидений, и почувствовал себя так, словно сам начал постепенно растворяться в барселонском тумане. Я как будто врастал в него всеми своими артериями, венами, капиллярами, всеми своими органами, всеми клетками и всеми атомами, из которых они состояли. Мой пульс бился в глубине его облака, мои легкие перекачивали его влажный воздух, а туман внедрялся в мои внутренности, заполнял пустоты моего тела, и, казалось, его лиловый цвет стал уже просвечивать сквозь ладони, которые судорожно сжимали подарок, приготовленный для пана Вуйцика.

— Это такой розыгрыш? — спросил я и едва услышал собственный голос. Он пробивался сквозь туманные завихрения так же, как крик о помощи, который пытается пробиться сквозь скрежет и улюлюканье радиопомех.

— Нет, — снова качнулась косичка на голове «Катьюши».

Он порылся в небольшом рюкзаке (клянусь — никакого рюкзака я до этого у него не замечал) и достал две фотографии. На одной была запечатлена какая-то аллея. Вдоль нее наподобие домов в несколько этажей тянулись сооружения со множеством окон, и только присмотревшись, можно было определить, что это не окна вовсе, а бетонные ниши, в которые устанавливали урны с прахом. На черных дверцах, заботливо их прикрывавших, выделялись белые католические крестики, а чуть пониже — годы жизни и фотографии тех, кто нашел вечный покой вдали от жаркого и суетливого города.

На втором снимке фотограф крупным планом запечатлел только черную дверцу, прикрывавшую одну из ниш. На дверце из-под небольшого круглого стекла смотрел на меня улыбающийся пан Вуйцик с седыми лихо закрученными кверху усами, и взгляд его был слегка прищурен словно бы от дыма раскуренной сигары, которую, по всей видимости, он успел спрятать внутри принадлежащей ему ниши.

И тут я вспомнил последнюю его фразу, когда, прощаясь, он с трудом поднялся со своего плетеного кресла и, тяжело ступая, проводил меня до дверей лавки.

— Наша жизнь, как бульон, что довели до готовности, и этот бульон постоянно бурлит сновидениями, — сказал он и, помолчав, добавил: — Мы живем, а потом умираем в состоянии бесконечного сновидения, а потому, ясновельможный пан, никто не может зафиксировать момент собственной смерти, которой на самом деле нет.

— Как это — нет? — озадаченно спросил я.

— Тело умирает, душа никогда. Душа продолжает видеть свои бесконечные сны.

И он взмахнул рукой, будто отогнал от себя очередное назойливое сновидение.

«Дела», — подумал я, сидя на скамье рядом с той самой дверью, которую вчера еще гостеприимный хозяин вежливо распахнул в обожженный июньским солнцем город — мало того что я стал частью барселонского тумана, так еще, оказывается, и пан Вуйцик затеял со мной какую-то непонятную игру, научив раскладывать пасьянс под названием «Сад Сновидений» и при всем при том ухитрившись покинуть этот мир за год до нашей встречи.