Увеличенная фотография автора этого собрания сочинений, сделанная в послевоенном Париже, была вставлена в тонкую металлическую рамку и висела на зеленых обоях между шкафом и журнальным столиком с дорогим проигрывателем зарубежной фирмы «Pioneer», закрытым от пыли большой прозрачной крышкой. Писатель был без привычной острой бородки, тщательно выбритые его щеки слегка обвисли, а мешки под глазами на тонком аристократическом лице выдавали невыносимую усталость, накопленную за все прожитые в эмиграции годы.

Легко было догадаться, что фотография висела здесь неспроста. Хозяин квартиры как две капли воды походил на позднего Ивана Бунина: такие же слегка обвисшие щеки, такая же прическа из поредевших волос и даже мешки под глазами выглядели так же аристократично и утонченно.

Я не знаю, как поступил бы знаменитый писатель, окажись на месте отца нашей подруги, точно так же, как мне был неизвестен формальный повод для отказа принимать в своем доме внезапно случившегося жениха. Возможно, физико-математический доктор окольными путями выяснил, что музыке утонченного Шопена молодой человек предпочитал разухабистую группу «Бони-М», возможно, вместо Бунина он читал журнал «Playboy», а возможно, главным было то, что его сразу же невзлюбил фокстерьер Филя.

По агентурным данным — сведения эти тоже были предоставлены нашей подругой, — конфликт произошел, когда будущий зять в первый и последний раз сделал попытку переступить порог их дома. Воинственный пес присел перед ним на задние лапы и, захлебываясь злобным лаем, выразил свое полное и безоговорочное несогласие с появлением незнакомого мужчины на жилплощади, вверенной его попечению.

— Я знаю, как тебя следовало бы назвать, — сказал по-французски, отступив за дверь, соискатель руки его хозяйки.

— Как? — спросил вышедший в коридор отец нашей подруги.

— По-русски это будет звучать не очень красиво.

— И все же, — настаивал хозяин квартиры.

— Кабысдох, — продемонстрировал знание русского диалекта честный соискатель, и в эту же минуту свадебный марш Мендельсона, а также прочувственная речь представительницы ЗАГСа с красной лентой через плечо сравнялись по уровню достижимого с попыткой укусить собственный локоть, что, как известно, невозможно, даже если бы от этого зависела судьба двух влюбленных.

Как бы там ни было, но линия обороны физико-математического доктора выстроилась настолько прочно, что все наши попытки заговорить о будущей свадьбе наталкивались на одну и ту же шифрованную сентенцию: «Выше музыки есть только любовь, но и любовь — мелодия».

Поскольку мы не могли разгадать смысл того, каким образом эта фраза соотносилась с абсолютным неприятием иностранного жениха, то ужин заканчивался ничем, а точнее, еще одной сентенцией, которая, правда, подавалась в виде забавной шутки.

— Поели мясковского, — говорил, поднимаясь из-за стола, хозяин дома, — попили чайковского, теперь пора и во дворжик, главное, чтобы там не было мусоргского.

Подразумевал ли он под «говорящей» фамилией композитора того несчастного влюбленного, который частенько обретался под окнами их дома, тоже было неясно. Зато когда мы втроем — я, профессор и рвущийся с поводка фокстерьер по кличке Филя выходили на прогулку, а я пытался поднять тему будущей свадьбы, мой собеседник тотчас же прибегал к отвлекающему маневру и пускался в длинное рассуждение по поводу построенного напротив университетского корпуса.

Основная мысль физико-математического доктора заключалась в том, что адрес этого учебного заведения был выбран политически верно, потому что Миклухо-Маклай мечтал стать президентом объединенного Папуасского союза. Для этого он даже призывал Александра Третьего не мелочиться и присоединить к России восточное побережье Новой Гвинеи. Но Самодержец проигнорировал возможность ура-патриотического подъема по случаю взятия под крыло Империи столь лакомого куска земли и знаменитому ученому в исполнении его геополитического проекта отказал наотрез.

По окончании размышлений о фиаско, постигшем Миклухо-Маклая, мы обычно выходили за пределы двора и останавливались напротив той двери, перед которой на предъявленной мне фотографии красовался «Катьюша».

На другой стороне улицы постоянно перемещались небольшие группы молодых людей, и каждая из них говорила на своем, непонятном для нас языке. Все это было похоже на миниатюрный фрагмент мира, иллюстрирующий последствия неудавшегося проекта под названием «Вавилонская башня». Башня по задумке строителей должна была дотянуться до границ Божественной обители, чего разгневанный Господь, естественно, допустить не мог. Недолго думая Он издал директиву, по которой человечеству, целиком занятому на вавилонской стройке, предписывалось в одночасье перестать понимать слова, адресованные друг другу. Директиву немедленно воплотили в жизнь, об исполнении доложили на самый верх, а на Земле с той поры появилось более 6000 языков, не считая местных наречий и лингвистических особенностей одесского Привоза.

Напомнив мне библейское предание, которое по его логике каким-то образом соотносилось с аргументами против предполагаемой свадьбы (типа две веры на одной подушке спать не могут), мой собеседник выкуривал сигарету со странным названием «Опал», и мы покидали нагретый за день асфальт, чтобы вернуться в обсаженный тополями тенистый двор. Но именно в этот момент заявлял о себе наш четвероногий спутник. При полном отсутствии политкорректности, очевидно, свойственной отдельным представителям этой породы, он начинал грызть поводок, рваться назад к университету и грозно рычать на ни в чем не повинных студентов. Было ясно — неугомонный фокстерьер в полемике между Императором и Миклухо-Маклаем был полностью и безоговорочно на стороне первого и, конечно, не верил ни в какое обретение единства между собравшимися в одном месте столь разными человеческими особями.

— Помню я эту собаку, — грустно сказал «Катьюша».

Он снова полез в рюкзак и вытащил фото, на котором все было узнаваемым — фасад дома во дворе улицы Миклухо-Маклая, а на его фоне наша подруга в строгом черном платье и сам «Катьюша» в цветастой рубашке, темных очках и надвинутой на лоб красной бейсболке.

Если я не упал со скамьи, то только потому, что никогда еще не падал с подобных сооружений, а следовательно, не знал, как это делается. Зато вокруг скамьи медленно, словно привязанные к воздушным шарам, начали перемещаться осколки моих воспоминаний, цельность которых одним махом разрушила фотография «Катьюши».

Теперь у меня оставался последний шанс: попробовать дотянуться до одного такого осколка, из которого, как я заметил, высовывалась плутоватая мордочка фокстерьера. Логика моих усилий была очевидна: если темнокожий юноша мог каким-то образом являться частью моего сновидения, то домашний любимец Филя точно существовал сам по себе и даже сыграл роковую роль в том, что возложенная на меня и Мою Любимую миссия оказалась невыполнимой.

— Тебе это не поможет, — покачал головой «Катьюша».

И все-таки я попробовал, а для этого воспроизвел по памяти все то, что случилось однажды душным субботним вечером.

Нашу традиционную прогулку к зданию университета мы тогда отложили, потому что небо затянуло черными, бугристыми облаками, из которых, как языки гигантских зажигалок, выскальзывали всполохи слепящих зарниц. Физико-математический доктор предложил послушать Второй концерт Рахманинова. Он любил эту пластинку, и мне порой казалось — не из-за портрета ли композитора на конверте, потому что Рахманинов чем-то неуловимо был похож на Бунина, а следовательно, и на хозяина дома.

Но на этот раз, едва игла опустилась на вращающийся диск, лампочки в люстре под потолком несколько раз мигнули, словно предупреждая, что электричество глубоко переживает все, происходящее в атмосфере, а потому находится на грани нервного срыва. Наша подруга предусмотрительно принесла из кухни три свечи, установила их в тяжелый бронзовый канделябр и сделала это вовремя: электричество, оставив нас наедине с приближающейся грозой, трусливо скрылось в безопасном месте, надеясь, что там его не найдут сотрудники городских аварийных служб.