— О чём?

— О том, что я уезжаю.

— Ты же едешь работать. — Он пожал плечами. — Это нормально.

— Тебе всё равно? — сказала она, и сама услышала, как голос становится выше. — Ты месяц… мы… я… а ты такой просто «отвезу в аэропорт»? Ты вообще что-нибудь чувствуешь?

Лев отложил хлеб.

— Мне не всё равно, — сказал он тихо. — Мне очень не всё равно. Но я не буду просить тебя остаться, хотя ты можешь, если хочешь.

— Почему?

— Потому что тогда ты выберешь между мной, этим местом и целой своей жизнью. Ты же приехала сюда на нуле, Вера, всего две недели как нормально спишь, перестала беситься от каждой мелочи. Но это пройдёт. Отдохнёшь, наберёшься сил, и тебе станет тут тесно. Потянет обратно. — Он замолчал, потёр шею. — А тут что? Да, тут неплохо, но я же знаю. Бабочки в животе улягутся, и ты будешь сидеть в селе и считать дни до отъезда. Скажу «останься», и ты останешься на эмоциях, а потом возненавидишь меня за то, что я тебя уговорил. Не хочу так. Решай, когда отдохнёшь и будешь смотреть на всё трезво. Даже если выберешь не меня, я приму это решение. Мне будет паршиво, но я переживу.

Вере вдруг стало нечем дышать, в глазах стояли слезы.

— Ты прав, — сказала она. — Но это невыносимо.

Она ушла вниз, к морю, в темноту. Стояла на камне, и ветер бил ей в лицо, ледяной и злой. Волосы летели в глаза, футболка липла к телу, море клокотало у ног так, что не слышно было собственных мыслей. Днём море было синим, на закате цвета вина, ночью чёрным. Она долго смотрела в его темноту. Думала про Москву: про квартиру, где всегда не хватало времени на то, чтобы просто посидеть; про рабочие чаты, в которых она была «Вера Сергеевна»; про ежедневник, который она так хотела выкинуть или даже сжечь. И про фильм, который она наконец снимала с интересом и хотела показать всем тот маленький счастливый мир, где она оказалась.

Когда она вернулась во двор, свет в его окне ещё горел. Но она не стала заходить и пошла спать к себе.

10

Последние дни стояли холодные и ясные. Туман лежал низко, и в нём, как в молоке, плавали голые лозы винограда.

Вечером Вера решилась устроить показ чернового монтажа, который она собрала за пару дней. Пришли все: бригада, с которой они дружно собирали виноград, вся семья деда Арсена, соседи, подростки из поселковой школы.

Во дворе повесили застиранную простыню — вместо экрана. Старенький проектор взяли из местного дома культуры. Вынесли длинный стол, расставили лавки и расстелили пледы на землю, чтобы места хватило всем. Каждый принес с собой сыр, горячие пироги, сладости и угощения.

Свет погас. На простыне проступили багровые буквы заставки: «Море цвета вина». Лев, сидевший рядом с Верой, улыбнулся ей: он узнал эти слова. Потом буквы растаяли, и на экране возник туман самого первого дня. Белый, густой, ползущий над рядами, и в нём плыл силуэт старика в панаме. Он шёл вдоль лозы, и камера шла за ним, не торопясь. Весь двор, который ещё мгновение назад шумел, затих. Дед растирал ягоду, и на экране, огромный, как скала, был его палец, измазанный фиолетовым. Он плевал косточку в ладонь, смотрел на неё и кивал.

Дальше шли руки. Руки на секаторах, руки на ящиках, руки в соке. Чан, из которого поднималось шипение, женщина в косынке, которая снимала виноград и пела колыбельную. Лев, смеющийся, оборачивающийся к камере с гроздью в зубах. Лев, спящий на деревянных ящиках в тени. Лев, стоящий на краю участка и смотрящий на небо, в котором собирался дождь. Лев, который рассказывает в нарядной футболке про чаны и брожение.

Вера не смотрела на экран. Она смотрела на деда Арсена.

Он сидел на самой дальней лавке, и лицо у него не менялось. Когда фильм закончился, на простыне осталась только одна картинка: последний ящик, который он ставил на пол цеха, и тишина.

Простыня погасла. Двор замер на секунду и разразился аплодисментами и одобрительными криками.

Дед Арсен кивнул, не вставая:

— Хорошо.

Он помолчал так долго, что Вера уже решила, что это всё. Потом заговорил, глядя не на неё, а на внука:

— Лёвка в шесть лет первый раз вышел в ряд в виноградник. Я думал, убежит. А он стоит, косточку жуёт, морщится. «Дед, горько же». Я говорю: «Вот это и есть оно». Я думал: баловство. А он, паршивец, вперёд меня разбирается уже.

Все засмеялись. Лев покраснел до ушей.

— А ты, девочка, — продолжил дед, и Вера выпрямилась, — Я не знаю, как назвать верно то, что ты делаешь. Но это тоже оно.

Двор взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то стучал по столу, кто-то кричал «Молодец, москвичка!». Вера сидела и не могла вдохнуть. Лев нашёл под столом её руку и сжал.

11

Ночью в его комнате было тихо. Ставни закрыты, через щели пробивалась полоска лунного света, на полу лежали их разбросанные вещи. Вера лежала на его плече и смотрела на звезды, торчащие в окне.

— Я сдала билет, — сказала она.

Лев замер.

— Когда?

— Еще неделю назад, до нашего разговора.

— Вера…

— Мне здесь правда хорошо. По-настоящему. — Она прижалась к нему сильнее. — Я давно себе ничего не разрешала, а сейчас разрешаю. Этот месяц, этот отдых, тебя. Хочу попробовать не загадывать, не планировать, просто быть здесь и наслаждаться. Я не хочу уезжать, потому что всё это уже происходит со мной, и мне нравится, как я себя в этом чувствую. И не потому, что ты просил или уговаривал. Ты вообще молчал как партизан.

Он засмеялся, и в этом смехе дрожало что-то, чего она раньше не слышала.

— Я старался не давить.

Она не ответила. Просто потянулась к нему и поцеловала: медленно, долго, так, как целуют, когда не надо торопиться. Спускаясь поцелуями по его шее, груди, животу, она слушала, как меняется его дыхание. Он был уже твёрдый, горячий, и когда она взяла его в рот, он тихо выронил изо рта ее имя.

Она ласкала его языком медленно, внимательно, чувствуя каждую его дрожь, как раньше он слушал её. Ей нравилось видеть его лицо сверху: расслабленное и напряжённое одновременно, с приоткрытым ртом и закрытыми глазами. Потом она села на него сверху и медленно опустилась на его влажный член, глядя ему в глаза.

Он вошёл в неё полностью, и они оба выдохнули. Она не двигалась пару секунд, просто чувствовала его внутри, наполняющего и настоящего. Потом начала покачиваться: сначала почти неподвижно, потом шире, глубже, и он внимательно смотрел на неё, как будто видел первый раз.

— Ты невероятная, — сказал он. Голос у него был хриплый. — Вера.

Его руки скользили по её бёдрам, по талии, по груди, ладони сжимали её, и она двигалась быстрее, откинув голову назад, чувствуя, как нарастает давление внутри. Лунный свет лежал полосой на её плечах. За окном шумел ветер.

— Я сейчас… — выдохнул он.

Она двигалась так, как подсказывало тело, глубоко, плотно, чувствуя, как он дрожит под ней. Она кончила первой, почти беззвучно, с одним долгим выдохом, и он последовал сразу, вцепившись в её бёдра.

Они лежали, не разъединяясь, мокрые и уставшие, и она слушала, как стучит его сердце.

12

Вера проснулась в пять. Не от будильника, а от того, что тело само знало: уже пора. Лев еще спал. В комнате пахло камнем, осенним влажным деревом и им.

Она вышла во двор босиком в его свитере. Туман лежал над рядами, густой, низкий. Лозы стояли голые, чёрные, ряды пустые, ящики убраны, грузовик в сарае. Двор был тихий, и даже море колыхалось неслышно где-то далеко.

Она пошла вдоль виноградника. Холодная земля, мокрые листья под ногами. У последнего куста она остановилась. На самой нижней ветке, спрятанная под листом, висела одна гроздь, которую никто не заметил. Маленькая, тёмная, с белым налётом.

Вера сорвала её. Холодная. Она посмотрела на неё, повернула на ладони, как делал дед, оторвала одну ягоду и растёрла пальцами. Сок брызнул на руки, липкий, тёмный, пахнущий мёдом.