Утром Вера проснулась в чужой кровати, в чужой комнате, тело приятно ныло. Лев спал на животе, раскинув руки, и у него спящего было лицо ребёнка, который знает, что ничего страшного в его жизни не случится.

Вера лежала и смотрела в потолок. Мозг включился в режим тревоги: ты спала со съёмочным объектом (ладно, с его внуком), ему двадцать пять, у тебя дедлайн, скоро ты уедешь отсюда, это всё вчера было ошибкой.

Когда Лев открыл глаза, она уже напряженно сидела на краю кровати в его футболке.

— Это все большая была ошибка, — сказала она.

— Окей, — сказал Лев. — Чай будешь?

— Что «окей»?

— Ну, для тебя это ошибка. Я услышал. Чай будешь? Или кофе?

— Ты что, не хочешь спорить? Тоже так считаешь?

— А тебя надо переубедить? — Он сел, потёр лицо. — Если ты считаешь, что это ошибка, пусть будет ошибка. Но чай я всё равно сделаю.

Она смотрела на него и злилась на его спокойствие. Он не цеплялся, не уговаривал, не переубеждал ее. Он просто стоял, взъерошенный, голый по пояс, готовый к новому дню.

— Давай свой чай, — буркнула она.

Ошибка повторилась на следующую ночь. И через одну. К четвёртому разу Вера перестала называть это ошибкой: если все происходящее между ней и Львом и было ошибкой, то очень приятной. Отпустить контроль на время и дать происходящему пространство ей тоже понравилось. Только изредка, посреди самых хороших моментов, внутри царапала тревога: скоро у нее такси, аэропорт, Москва, и всё это навсегда останется здесь. Она заталкивала эту мысль подальше от себя.

Игорь и Таня уехали через пару дней: их ждал другой проект. Они отсняли всё, что нужно для основы фильма, а оставшееся Вера снимала сама на лёгкую камеру: последние дни сезона, большой сбор винограда, финал, закрытие.

— Верка, — сказал Игорь, когда грузил вещи в такси. — Извини за непрошенный комментарий, но за эту поездку ты стала на человека похожа.

— Я и была человеком.

— Была. Но с лицом, как у налоговой инспекции.

Она ударила его по плечу, и он засмеялся, а потом обнял её по-приятельски на прощание. Таня помахала из окна машины. Такси уехало, и во дворе вдруг стало очень тихо.

Хотя коллеги до последнего старательно делали вид, что ничего не замечают, Вера поняла, что впервые за всё это время им со Львом было не от кого прятаться: ни от камеры, ни от Игоря, ни от Тани. И что без этого почему-то стало еще более неловко.

8

Через четыре дня небо сменило цвет. Лев увидел это раньше всех: в пять утра он стоял на краю участка и смотрел на запад, где над морем собиралась тёмная мутная гряда.

Дед Арсен вышел в виноградник, как всегда, в панаме. Он дошёл до первых кустов мерло, снял ягоду, растёр, прикусил. Постоял. Плюнул косточку в ладонь, посмотрел и кивнул.

— Пора, — сказал он.

Через сорок минут во двор приехали люди: тридцать человек из посёлка, женщины в косынках, мужчины во фланелевых рубашках, заспанные подростки, которых подняли с постели в раннее воскресное выходное утро. Виноградник ожил и засуетился: секаторы, ящики, смех, ругань. Десятки рук кромсали виноградную лозу и бросали спелые гроздья в ящики. Вера снимала, стоя в начале виноградных рядов.

— Скорей! — крикнул кто-то. — Тучи! Надо успеть до ливня.

Небо к часу дня стало лиловым. Люди утихли и работали молча. Слышно было только щёлканье секаторов, глухой стук ягод о дно и редкие покашливания.

Ветер с моря ударил в лицо, холодный и резкий, и все начали торопиться, прятать ящики с виноградом то в кузов грузовика, то в цех. Дед стоял посередине ряда и отдавал короткие команды. Люди бежали, как по тревоге, и в этом беге было что-то весёлое. Мы успеем, думала Вера, помогая таскать ящики.

Первые капли упали, когда последний ящик поставили в кузов.

— Всё, ура! — заорали труженики. — Успели!

Ливень ударил сразу стеной. Люди разбегались, смеясь и ругаясь, пряча головы под куртками. Вера стояла посреди виноградника с камерой, мокрая насквозь, и не могла перестать улыбаться и верить в то, что ей удалось все это снять. Лев схватил её за руку.

— Бежим, молнии!

Они побежали к цеху и ворвались внутрь вместе с дождем и ветром. Захлопнули дверь на замок, оставшись в помещении одни.

— Кажется, все получилось просто офиг… — начала она, бережно опуская камеру на пол.

Договорить она не успела.

Он схватил её за бедра и прижал к столу. Не так, как в душе в первый раз, а без предупреждения и осторожности. Рот у него был горячий и жадный, и она ответила тем же, вцепившись пальцами в мокрую футболку, стягивая её через голову. Одежда падала на пол, тяжёлая, холодная, пропитанная дождем. Его руки были повсюду: на её спине, на груди, на бёдрах.

— Какая ты красивая сейчас, — выдохнул он ей в шею.

Он подхватил её, посадил на край стола. Дерево было холодное, жёсткое, и она вздрогнула. Он встал между её коленей, взял её лицо в ладони и поцеловал, глубоко, долго, пока у неё не закружилась голова. Потом опустился ниже, целуя шею, ключицы, грудь, и она запрокинула голову, слушая, как ливень лупит по крыше.

Он опустился на колени прямо на бетонный пол. Развёл её бёдра шире, и в этот раз не было ни нежности, ни ожидания: его рот накрыл её сразу, жадно, влажно, и она вскрикнула, вцепившись в край стола. Он ласкал её языком быстро, настойчиво, добавил пальцы, и она чувствовала, как всё внутри сжимается и вспыхивает от каждого движения.

— Лев… какой же ты…

Она кончила неожиданно быстро, рвано, выгибаясь на столе, с руками в его мокрых волосах. Он продолжал, пока её не затрясло по второму кругу, но она просила его не останавливаться и не отпускать ее.

Потом он поднялся, и она рванула его к себе за пояс шорт.

— Давай, — сказала она. — Сюда.

Он вошёл в неё резко, сразу, глубоко, и она вскрикнула, обхватив его ногами. Стол скрипнул. Он держал её за бёдра, она за его плечи, и ритм получился быстрый, злой, голодный: ни медленных поцелуев, ни пауз. Дождь шумел так, что заглушал всё. Капли били по стеклу, по крыше, по двору, а они двигались в такт и не слышали ничего, кроме собственного дыхания.

— Посмотри на меня, — сказал он хрипло.

Она открыла глаза. Он смотрел на неё сверху, мокрый, раскрасневшийся, с прилипшими к вискам волосами, и в его глазах не было ни тени той лёгкости, к которой она привыкла.

Он вжался в неё глубже, и она почувствовала, как поднимается новая волна, острая, жаркая, почти болезненная. Вера прижалась к нему изо всех сил и, кончая, думала только об одном: пусть этот момент никогда не заканчивается и что она совсем не готова отпустить этого мужчину.

9

После финального большого сбора винограда дни стали другими. По утрам Вера монтировала фильм на веранде, пока Лев с дедом возились в цехе, потом шла к ним, и они втроём молча стояли у чанов, слушая, как шипит сусло. Лев показал ей, как топят шапку: деревянным веслом, плавно, от края к центру, чтобы кожица снова ушла в сок. Ей нравилось смотреть на него и любоваться тем, как сосредоточенно он работает и слушать его рассказы про виноделие.

Черновой файл с фильмом на ноутбуке назывался «Дед_виноград_черновик_3». Хотя настоящее имя ему Вера придумала еще в тот вечер на берегу моря.

Каждую ночь она спала у Льва. Утром между ними уже не было неловкости: они просыпались, пили чай с травами и шли заниматься каждый своим делом. Как-то незаметно Вера стала своей в этом доме: знала что где лежит на кухне, ловко накрывала завтрак на всю семью, хихикала над редкими, но емкими шутками деда Арсена.

Разговор случился за ужином, как бы между делом.

— У меня билет в Москву на двадцатое, — сказала Вера, нарезая помидор. — Продюсер хочет показ в конце октября.

— Что ж, — сказал Лев. — Отвезу тебя в аэропорт.

Она подняла голову. Он спокойно жевал хлеб.

— И всё?

— А что ещё?

— Ты что, ничего не скажешь?