— И что сегодня у вас по плану?

— Потихоньку начнем собирать виноград: нижние ряды и белый сорт уберём до дождя, — просто сказал он. — А верхнее красное будем снимать, когда скомандует дед, это непредсказуемо.

Вера посмотрела на него и отметила, что парень как будто не умеет нервничать.

Тем временем туман начал подниматься. Солнце вышло из-за хребта, и подзолотило ряды винограда. Лев подошёл к лозе, сорвал гроздь и неожиданно приложил к Вериной щеке.

— Холодная, — сказала она.

— Мы потому и в пять утра собираем. Ночью виноград остыл, и ягода хранит ароматы. А вот если собирать через 2 часа, когда солнце поднимется, виноград нагреется и начнёт портиться уже в ящике, и до цеха довезём не то. Так что сейчас собираем, а потом уже пойдём пить кофе как окончательно рассветет.

Через два часа виноград действительно стал тёплым. Вера бы и не заметила разницы, если бы не утренний рассказ Льва. Она размяла зрелую виноградину, пахнущую почти как мёд. Да уж, совсем не то, что с магазинного прилавка...

— Вера, — позвал Игорь. — Мы теряем свет. Пора работать.

3

После первого съемочного дня перед сном она еще собиралась поработать за компьютером, но вечера здесь были устроены иначе: после хорошей работы в винограднике и винодельческом цехе, положено было отдохнуть всем вместе за длинным столом. На веранде под лозой женщины накрывали длинный стол: сыр, помидоры, лаваш, пироги, зелень. Дед Арсен приносил холодное белое вино из подвала, которое Лев называл «рабочее», а старик называл «не позорное». На углях жарилось мясо. Темнело быстро, и над столом зажигали гирлянды.

Игорь следил за мясом и переговаривался с полным усатым мужчиной (кто-то из родных винодела, наверное), Танюха помогала расставлять посуду. Ребята как будто чувствовали себя своими в этой семье уже с первого дня пребывания, а вот Вере было не по себе, не получалось расслабиться.

Во время ужина Лев всё время что-то делал вокруг нее. Подливал вина, подкладывал ей в тарелку самый лучший кусочек кебаба, приносил плед, стоило ей поёжиться от прохлады. У него всегда был под рукой термос с горячим травяным чаем, когда она начинала покашливать во время съемки. Лев делал все это между делом и будто не ожидая благодарности.

Он выбесил ее в первый момент их встречи, потом она приняла его заботу с удивлением, но к окончанию вечера ощутила новый тревожный виток негатива и в итоге не выдержала.

— Что тебе от меня нужно? — спросила она, когда он в очередной раз подвинул ей поближе тарелку с сыром и зеленью.

Лев поднял брови.

— Чтобы ты поела и не была голодная и злая.

— А потом?

— Потом мне надо помыть посуду. Завтра, кстати, твоя очередь мыть.

— Я серьёзно спрашиваю, чего ты суетишь вокруг меня?

— И я серьёзно, — сказал он и вдруг стал внимательнее. — Вера, если вижу, что ты замёрзла, я принёсу плед. Если вижу, что твои любимые томаты кончились, возьму для тебя еще. У нас тут принято помогать и заботиться, не спрашивая разрешения. Не понимаю твоего наезда.

Она промолчала, потому что и сама не понимала. В её опыте забота была счётом, по которому надо будет заплатить потом. Цветы или оплата ужина на свидании были инвестицией мужчины в ее дальнейшую благосклонность. Никто никогда не заботился о ней просто так, и Лев с его услужливым вниманием казался подозрительным.

— Сколько тебе лет? — спросила она, чтобы сменить тему и сгладить напряжение.

— Двадцать пять.

— А мне тридцать два.

— Ага, — сказал Лев и потянулся за лавашом. — Нормально.

— Нормально?

— А что, ненормально? Семь лет разницы. Если было б восемь, я бы занервничал, — сказал он серьёзно, и она не сразу поняла, что он шутит. Потом он засмеялся, и она тоже, неожиданно для себя.

Дед Арсен за дальним краем стола молча жевал сыр, завернутый в лаваш вместе с зеленью, смотрел на них поверх бокала, слегка улыбался.

4

Второй день они снимали в цехе виноделия, где вовсю шла работа. Ягоды привезли утром, ящик за ящиком, и Вера, стоя у сортировочного стола, смотрела, как четыре женщины в косынках быстро, почти не глядя, убирают гнилые ягоды, листья, насекомых. Потом ягоды отправлялись в дробилку, которая отделяла их от веточек.

Лев за утро в третий раз влез в кадр: сначала с ящиком, потом с предложением принести воды, потом просто посмотреть, как идёт работа.

— У меня плёнка дорожает, — сказала Вера, когда он сорвал дубль в третий раз.

— У вас цифровая видеозапись, а не плёнка, — сказал он. — Я, конечно, из деревни, но немного понимаю.

— Это метафора.

— А. Тогда у нас метафора дорожает.

Она хотела его ударить. Но одновременно его шутки начинали её веселить, и даже хотелось, чтобы он был рядом и говорил что-нибудь ещё.

— Раз уж ты всё равно в кадре, покажи, как устроен цех. Зачем, например, эти веточки убирать? — она собирала предварительную информацию, которую можно было включить в фильм.

— Веточки называются гребнями. Убираем их, иначе вино горчит, — сказал он. — Танины из веточек лезут, жёсткие, злые. Мы же хотим получить мягкое приятное вино.

Они отошли от съемочной группы вглубь цеха — дальше шли чаны, большие, из нержавейки, оплетённые трубками.

— Это гликоль, — пояснил Лев, продолжая экскурсию для Веры. — Охлаждённая жидкость, бежит по трубкам, держит температуру. Красное вино бродит при двадцати, двадцати пяти, максимум до двадцати девяти. Выше тридцати вино получается уже «варёное», с таким привкусом, как будто компот забыли на плите. — Он постучал костяшкой по боку чана. — А ещё его надо мешать. Два раза в день. Видишь корку сверху? Это шапка: тут копится кожица, мякоть. Её поднимает газ, и она сохнет на воздухе. Если не топить, будет плохо.

Она заглянула в чан. Внутри что-то шипело, тихо, почти ласково, как будто там пересыпали песок. Над поверхностью стоял запах: не винный, а хлебный и ягодный сразу, с чем-то тёплым. На улице было заметно прохладнее, чем в цехе. Брожение выделяло тепло, и воздух тут стоял густой, как в бане.

— А дрожжи какие? — спросила она. — Покупные?

— Дикие, — ответил Лев почти возмущенно. — Те, что живут на коже винограда. Мы ничего не добавляем. Дед говорит: пусть вино само решает, кто оно. Рискованно, конечно. Бывает редко, что партия уходит в уксус.

Она повернулась и увидела низкую дверь в тёмном конце цеха, ведущую вниз, в подвальную часть помещения.

— А там что?

— Только не ходи туда.

Он сказал это не громко, и его ладонь крепко сомкнулась на её запястье.

— Там бродильня, — сказал он. — Когда виноградный сок бродит, он выделяет углекислый газ. То самое шипение, что ты слышала в чане. Газ не имеет запаха, но он тяжелее воздуха и стоит внизу, как вода в луже. Человек заходит, делает вдох и падает без сознания, даже понять ничего не успевает. Поэтому мы туда заходим вдвоём и со свечой: погасла, значит, газа слишком много, и мы не заходим.

— Со свечой?

— Старый способ, но все еще работает.

Он, не отпуская её запястья, слегка скользнул ладонью по ее кисти. У него была большая, тёплая рука. От этого прикосновения по телу побежала волнующая дрожь — она вдруг остро почувствовала его мужскую силу: шершавые рабочие мозоли на ладонях, загорелую кожу и тёмные волосы на руках. Лев стоял ближе, чем нужно: от него пахло солнцем, давленой ягодой и чем-то ещё, тёплым и настоящим.

Она опомнилась, что уже неприлично долго ловит этих бабочек в животе, и подняла глаза на него. Он все еще держал ее руку и смотрел сверху вниз на неё серьёзно, без своей обычной улыбки.

— Лев? — сказала она.

— Да.

— Нет.

— Что «нет»?

— Просто нет.

Он тут же отпустил её руку.

— Я просто держал, чтоб ты не оступилась тут в темноте, — сказал он.

Лев ушёл к чанам с виноградным соком, а она осталась стоять в глубине цеха, чувствуя, как горит кожа в том месте, где были его пальцы.