5

Дождь пришёл на третий день, как Лев и обещал. По характеру погоды сразу стало ясно, что это надолго. Лозы почернели, двор раскис. Дед Арсен вышел на крыльцо, посмотрел на небо, сказал: «Сегодня лежим» — и ушёл в дом.

Съёмочная группа не знала, чем себя занять. Игорь попытался поснимать капли на листьях, снял минут десять, сказал «красиво, но это обои для рабочего стола» и завалился спать на мансарде. Таня надела наушники и пропала в очередном подкасте. Вера открыла ноутбук, отсмотрела вчерашний материал, проверила новые сообщения во всех рабочих чатах. Ничего не происходило.

К обеду она сдалась и решила хотя бы записать интервью. С дедом они расположились в цеху между чанов, под гул воды по крыше. Игорь, поднятый с мансарды, ворчал и выставлял свет.

— Ну, запись пошла. Арсен Григорьевич, сколько лет вы занимаетесь виноделием? — спросила Вера.

— 70.

— Так вам же 76?

Дед подумал.

— Так все верно получается, — сказал он.

Вера выдержала паузу, зашла с другой стороны, спросила про его отца, про первую бочку вина, про то, что такое хорошее вино, и получила три фразы на всё про всё. Пытать деда было бессмысленно. Он был настоящим мастером–виноделом, но совершенно неспособным рассказчиком.

— Ладно, зовите Льва, — обратилась она к Тане. — Но пусть оденется поприличнее.

Лев постарался: нарядился в чистую футболку. Вера посадила его в кадр, а сама села напротив, за камеру рядом с Игорем, и первым вопросом спросила, как он понимает, что ягода готова. Он ответил подробно, про косточки, про кожицу, про вкус. Он был хорош. Говорил просто и интересно, неожиданно хорошо формулировал мысли и не терялся. Камера его любила, и на него было приятно смотреть не только вживую, но и через объектив. Иногда в простую фразу у него вдруг попадало слово, которого не ждёшь от простого деревенского парня, и Вера отмечала это краем сознания. Интервью получалось по-настоящему хорошим.

Когда они закончили и Льва отпустили, Таня, складывая оборудование, бросила Вере будто между делом:

— Ты улыбаешься. И улыбалась все интервью.

— Не улыбаюсь.

— Улыбаешься. Впервые вижу твои зубы. Так что у вас там с дедовским внуком, шашни какие-то?

Вера полушутливо ушла от ответа:

— Ничего, конечно! Татьяна, я на работе. И между прочим, я твой руководитель, и твои вопросы неуместны.

— Да хороший же парень, ладно ты. Взрослый не по годам, не то что московские инфантилы, те до 45 лет мальчики.

Вечером стол накрыли в доме, никто особенно не разговаривал, и в десять все уже разошлись по комнатам. Дождь стучал по крыше до трёх ночи, и она слушала его, лёжа с открытыми глазами.

На следующий день пришла почти летняя погода, но виноград ещё сутки стоял мокрый, и снимать его было бессмысленно. Съёмочная группа занялась помощью семье деда Арсена: прибирались в цехе, оттирали чаны, чинили прицеп. Игорь уронил в чан перчатку и полчаса доставал её шваброй, а Таня вымыла двор из шланга и объявила, что эта командировка даже лучше, чем отпуск.

Вера уже пару дней просыпалась не разбитой, почти не крутила в голове тревожные мысли и реже раздражалась от мелочей. Она перестала открывать ноутбук за завтраком и иногда ловила себя на том, что не знает, который час. Впервые за восемь месяцев она проспала ночь без единого пробуждения.

Иногда она ловила себя на мысли, что Лев, наверное, правда хороший парень. Если ему нравится проявлять заботу, то кто она, чтобы ему запрещать. Она перестала шугаться момента, когда за ужином под столом случайно касалась его колена.

Однажды в цеху Лев наклонился над чаном и футболка поползла вверх, она отвела взгляд так резко, что чуть не уронила микрофон-петличку, и Игорь, не поднимая головы от камеры, сказал:

— Верка, ты что-то в кадре красная сидишь, надо цвет поправить.

— Это от жары.

— В помещении восемнадцать градусов.

Через несколько дней после расслабленного рабочего дня Лев предложил Вере:

— Давай покажу тебе море, сегодня погода хорошая и даже получится искупаться.

— Мне вряд ли понравится в настолько холодной воде.

— Вода в сентябре теплее воздуха, это физика. Идём. Зайдешь всего на минуту.

Она еще немного поторговалась с ним и с собой (много работы, надо отсмотреть и отправить на монтаж материалы, созвониться по другим проектам), но внутри нее внезапно проснулась часть, которая сказала: хватит быть занудой, сходи посмотреть на море, за полчаса с твоей работой ничего не случится.

Они спустились по тропе между рядами винограда, он впереди, она за ним. Солнце уже садилось, и небо ещё хранило последний закатный свет. Лозы по бокам стояли тёмными стенами, пахло остывающей землёй и солью. Вера смотрела ему в спину и на то, как под тонкой футболкой ходят мышцы.

Море открылось внизу сразу, всё целиком, и Вера остановилась. Оно было темно-красное в лучах заката. Не розовое, как на открытках, а тёмное, густое, с лиловой глубиной у берега и легким блеском на гребнях волн. Она подумала, что видела этот цвет много раз, только в бокале, на просвет.

— Странный цвет, — сказала она. — Как будто море цвета вина.

— Ага, — согласился Лев. — Виноцветное море, как у Гомера.

Вера повернулась и посмотрела на него:

— Ты читал Гомера?

— Да, в оригинале. Ну, со словарём иногда. И в «Илиаде», и в «Одиссее» он называет море только так: oinops pontos, то есть виноподобное, винного цвета, море цвета вина. Слова «синий» у Гомера нет вообще нигде в текстах. Море у него винное, серое, фиалковое, а небо медное или железное. И вот несколько тысяч лет люди спорят, что он имел в виду. Одни говорят, что у греков не было слова для обозначения синего цвета или что они были дальтониками. Другие считают, что он писал про закат. — Он пожал плечами. — Я голосую за закат.

— Откуда такая глубина, Лев? — спросила Вера. — Ты же говорил, что всю жизнь прожил в деревне.

— Я говорил, что вырос в деревне. А потом учился на филфаке МГУ, классическое отделение: греческий, латынь, прожил 6 лет в Москве. Написал диплом по «Одиссее».

— А потом?

— А потом той зимой дед слёг. Меня в Москве ничего не держало и я приехал на сезон ему помочь. И мне показалось тут так хорошо, в отличие от негостеприимной Москвы. Греки, кстати, сначала называли вот это наше Черное море Негостеприимным. Потом передумали и стали звать Гостеприимным.

— Я в первый день решила, что оно равнодушное.

— Оно не равнодушное, а просто не торопится. Это разное.

Вера молчала, ей стало неловко. Десять дней она считала его милым парнем при дедушке, который таскает туда-сюда ящики и приносит ей чай, и ни разу не спросила, чем он жил до этого. Режиссёр-документалист, профессия задавать вопросы, а она не задала ни одного человеку, который каждый вечер сидел рядом за столом.

— Прости, — сказала она. — Я почему-то решила, что ты просто…

— Деревенский парень с секатором? — Он засмеялся. — Я он и есть. Просто ещё читаю Гомера, одно другому не мешает.

Пока они говорили, свет ушёл совсем. Краснота сошла с воды, и море стало чёрным, густым, с белой полосой пены у берега.

Лев сбросил футболку одним движением, через голову, и она увидела его в полумраке: широкие плечи, тёмную дорожку волос под пупком, которая убегала под пояс шорт. Он вошёл в воду с разбега, как в детстве, а она осталась на камне, в куртке, с кроссовками в руке.

— Заходи! — крикнул он.

Она сняла куртку, потом футболку. Оставшись в спортивном топе и шортах, почувствовала, как ветер лёг ей на голую кожу, и вдруг поняла, что Лев смотрит. Он стоял по грудь в воде и не отводил глаз. Она вошла по колено и взвизгнула так, что где-то в посёлке залаяла собака. Вода была холодная, не ледяная, но достаточная, чтобы взбодриться.

— Как же холодно! — выдохнула она.

— Привыкнешь через минуту.

Он схватил её за руку, мягко подсёк под колени, и она потеряла равновесие и оказалась почти полностью в воде. На секунду стало страшно, но она тут же поняла, что Лев держит её крепко, и от неожиданности и давно забытого детского восторга расхохоталась. Холод вдруг кончился, стало весело и как-то беззаботно.