Вера просыпалась разбитой 8 месяцев подряд, и каждое утро начиналось с ощущения досады: снова эта работа, эти съемки, этот монтаж, озвучка. Она была режиссером-документалистом и готовила по контракту с телеканалом 2 фильма (полный метр!) в месяц, 6 репортажей в неделю и еще какой-то регулярный мелкий подсъем. Когда продюсер написал: «Нужен красивый фильмец про старика-винодела и его уникальную методику. На месяц уедешь к морю, поживешь у него на винограднике, немного поснимаешь, да и отдохнёшь», она согласилась без особого восторга. Вера прекрасно понимала, что даже месяц у моря в полу-рабочем режиме при ее уровне усталости ничего не решит.

Внутри у нее уже давно, как тревожная лампочка, мигало красным: «хочу уволиться, хочу уволиться, хочу уволиться». Не «хочу в отпуск», не «хочу отдохнуть». А уволиться, сдать ноутбук, выкинуть ежедневник, устроиться на продуктовый склад рядом с домом и заниматься только тем, что собирать заказы и складывать в пакетики йогурты, колбасу, мороженое, ананас, средство для мытья посуды...

Вера была за рулем седьмой час, на заднем сиденье спал оператор Игорь, держа сумку с камерой на коленях, как дорогого младенца. Звукорежиссёр Таня слушала подкаст про очередных серийных убийц и нервно похихикивала в наушниках. Вера смотрела на навигатор, где синяя стрелка ползла вдоль моря, и думала о том, что море, оказывается, может раздражать. Оно было слишком большим, спокойным и даже каким-то равнодушным. Оно никуда не торопилось и просто существовало. Небывалый уровень безответственности.

У ворот дома старика-винодела они оказались в половине восьмого вечера. Из открытых окон пахнуло так густо, что Таня выдернула наушник с тихим вздохом восторга: воздух был сладким и чуть кислым, с горчинкой перебродившей мякоти. Запах стоял над двором, как пар над кастрюлей.

Дом деда был старый, но мощный и самый добротный в селе, каменный, с выгоревшими ставнями и лозой над верандой. Виноградные гроздья висели тёмные, сизые, с налётом, как на слишком спелой сливе. Из дома вышел босой молодой мужчина лет 23-24 со стопкой пустых деревянных ящиков на плече. Он легко держал их одной рукой, как картонную коробку из-под обуви. Загорелый до цвета карамели, слегка выгоревшие темные волосы, небрежная борода. Футболка в пятнах сока, шорты, серёжка-кольцо в левом ухе. Когда он увидел машину, лицо у него раскрылось так, будто приехали родные, которых он ждал с прошлого лета.

— Москва! — крикнул он. — Вера, да? Я Лев. Вы поздно, мы вас к обеду ждали.

— Мы приехали по графику, — сказала Вера, вылезая из машины и разминая затекшие ноги. — А Арсен Григорьевич дома? Начать снимать надо уже сегодня.

— Сегодня дед уже спит, — сказал Лев. — Он встал в четыре утра.

— Но сейчас восемь вечера.

— Ну вот, дедушка уже час как отдыхает. Завтра в пять встанет снова. Вы тоже?

— Мы встаём, когда надо.

— Отлично. Надо в пять.

Не спрашивая разрешения, он забрал у Тани тяжёлый чемодан и понёс его к дому. Вера осталась стоять у машины со своим телефоном, где висело семнадцать непрочитанных сообщений, и почувствовала, как внутри поднимается густое горячее раздражение. Этот парень не нервничал, не слушался ее, не вникал в ее строгий график. Вел себя так, будто рабочего процесса не существовало.

— Он вообще знает, что у нас бюджет по дням? — шёпотом спросила она у Игоря.

— Он знает, что у него дед спит, — сказал Игорь, зевая. — Что ты сразу моросишь, Верка. Сегодня уже не получится с твоим дедом подсняться. Ты же будить его не собираешься, я надеюсь? Расслабься.

Она не собиралась расслабляться. Она была намерена снять фильм и уехать, поэтому остаток вечера провела в выделенной ей комнате, разбирая неотвеченные сообщения и составляя детальный план на все дни съемок.

За окном кипела чужая жизнь. Кто-то гремел посудой, во дворе смеялась Танюха, рассказывая соседям факты из подкастов, Игорь проверял аккумуляторы и ставил их на подзарядку, Лев снова таскал что-то тяжёлое. Минут через сорок он постучал в дверь.

— Там ужин во дворе, пойдешь?

— Я занята, — сказала Вера через дверь.

— Понял, принесу и оставлю за дверью.

Она выждала 10 минут и выглянула в коридор. На стуле у двери стояла тарелка: ломоть сыра, лаваш, два помидора, горсть зелени и кружка горячего чая.

2

Будильник зазвонил в 4:55. В комнате пахло холодным камнем и стиранным постельным бельём. Вера поежилась от прохлады осеннего утра, накинула куртку поверх пижамы и вышла во двор.

Над рядами виноградника стоял туман. Низкий, белый, густой, он лежал на земле, как молоко в блюдце, из него торчали верхушки лозы. Воздух был холодный, влажный, в нём ещё не было солнца. Где-то недалеко за рядами винограда шумело море.

— Ну как, красиво? — спросил Лев. В тумане он выглядел совсем не так, как вчера: тише, собраннее. — Я подумал, что такое надо снимать, и позвал вашего этого с камерой.

Вера перевела взгляд направо и правда увидела, что Игорь уже стоит с камерой и пишет материал. Лев же стоял с секатором в руке и пил что-то из железной кружки, вторую протянул ей. Внутри был горячий чай с какой-то приятной терпкой травой.

— Пора звать деда Арсена, ну же, — сказала Вера, ощущая как раздражение привычно поднимается к горлу.

— Не надо, он сейчас придет. Только не мешай ему.

И тут дед Арсен вышел из тумана, как из воды. Кадр был невероятный. Низенький, сухой, в старой панаме и рубашке навыпуск, с руками как корни дерева. Он ни на кого не посмотрел, просто пошёл вдоль виноградных рядов, остановился, снял с лозы одну ягоду, растёр между пальцами, прикусил. Сплюнул косточку в ладонь, посмотрел на неё. Покачал головой и пошёл дальше.

— Что он делает? — прошептала Вера.

— Проверяет готовность, —ответил Лев. — Сахар мы тоже измеряем, куда деваться. Но решает косточка. Если зелёная, значит, рано. Если коричневая, с лёгкой ореховой горчинкой, значит, можно снимать урожай. — Он достал из кармана ягоду винограда и протянул ей. — Попробуй.

— Я не…

— Раскуси косточку.

Она раскусила. Горчило, но не противно: как ядро грецкого ореха, слегка перезревшего. Лев смотрел на неё внимательно.

— Это оно, — сказал он. — Вот этот вкус и надо ловить. Дед ловит его рукой, на вкус и своей интуицией.

— Но он же покачал головой, — сказала Вера. — Значит, не готово?

— Это верхний участок, тут растет красный виноград, он поспевает позже, — сказал Лев. — Сегодня мы берём нижние ряды белого винограда, они ближе к морю и там ягода поспевает раньше. А красный ещё висит, но дед ходит к нему каждое утро, чтобы не упустить момент сбора.

Лев достал из кармана рефрактометр — маленькую трубку, похожую на подзорную. Выдавил на стекло каплю сока из ягоды, прикрыл крышкой и дал Вере посмотреть. Вера прижала глаз к окуляру и увидела тонкую линию: сверху светлую, снизу тёмно-синюю.

— Граница света и тени, видишь? Где она лежит, там и сахар. Девятнадцать с хвостиком. Для красного мало: ему нужно хотя бы двадцать.

— А кислотность?

— Это в лаборатории, титруем. Но кислоту дед тоже определяет на пробу. — Он улыбнулся. — Не веришь? Все не верят. А дед, наоборот, сначала не верил в приборы, а потом сказал: «Ладно, пусть будет, но последнее слово все равно за косточкой».

— Земля в деле тоже участвует, — добавил он, пнув носком светлый комок под ногами. — Тут мергель, с мелом, со сланцем — один из самых ценных и эталонных типов грунта под виноградник. Вода уходит сразу, корням приходится лезть глубоко. Плюс море рядом и холодный ветер. Ягода от этого выходит свежая.

Она отдала ему рефрактометр и впервые за много месяцев поймала себя на том, что внутри скользнуло что-то вроде интереса, давно забытого за раздражением и усталостью ощущения.

— Через три дня дождь, — сказал Лев, глядя в небо, где пока не было ни намёка на непогоду. — Считается, что день промедления с уборкой винограда стоит два-три процента урожая. Но дед уверен, что лучше потерять, чем собрать недозревшее.