Солнце ещё не успело рассеять утренний туман, как вдали показались берега Ливии. Колонисты с жадностью смотрели на землю, которая должна была заменить им родину. Берега не были такими голыми и неприветливыми, как в стране Запан. Густой лес покрывал вершины холмов и кое-где спускался к самому морю.

Но как высадиться на этот берег? Оглушительно ревел прибой. Его гул перекрывал все звуки. Бешеные валы, догоняя друг друга, катились к прибрежным камням. Стена воды имела цвет стекла, из которого финикийские умельцы делают бусы и сосуды для притираний. Белые гребни напоминали огромную стаю птиц, охваченных ужасом. Моряки переглядывались в немом удивлении.

— Пусть будет спокойно твоё сердце, суффет, — сказал Мастарна, став рядом с Ганноном. — Не страшись этих волн. Надо дождаться отлива.

В ожидании отлива корабли стали на якоря, беспрерывно кланяясь громадным волнам. Ганнон передал приказание готовиться к спуску челнов. По совету Мастарны, для каждого из них были приготовлены длинные канаты. Один их конец прочно укреплялся на специально вбитом в носовую часть лодки медном кольце, другой должен был находиться в руках опытного моряка, которому можно было доверить чёлн и людей.

За приготовлением к высадке на берег незаметно прошло время. Начался отлив. С кораблей спустили лодки, сбросили верёвочные лестницы. Моряки и колонисты занимали свои места. Ганнон взмахнул флажком. От «Сына бури» отделилась первая лодка. На вёслах сидели Мастарна и Малх. Саул, примостившийся на носу, зорко всматривался в берег, подыскивая место, где удобнее было высадиться.

Ганнон видел, как лодка вошла в грохочущую линию прибоя и пробилась к берегу. Стоя по колени в воде, то и дело закрываемый грохочущими валами, Саул ловил концы и вытягивал челны один за другим на сушу. Любо было смотреть, с какой сноровкой он это делал! Мастарна и Малх помогали людям выходить из лодок. Женщин и детей они переносили на плечах.

Полдня ушло на выгрузку колонистов и необходимых им до ближайшего урожая припасов.

Ожидая Ганнона, ещё остававшегося на корабле, Гискон и Мидаклит бродили по берегу. Отлив обнажил местами каменистое дно. Гискон увидел между камнями что-то яркое, напоминавшее большой цветок с длинными тонкими лепестками.

— Морская роза! — воскликнул Мидаклит, опускаясь на корточки. — Смотри, вот её щупальца.

— Так это не цветок, а животное! — удивился Гискон.

— Разумеется. В море обитают самые удивительные существа. Какую только форму и окраску они не принимают! Вот это существо напоминает розу, а ведь в его жилах течёт кровь, как и у нас с тобой. Из этой крови приготавливают мазь, она помогает при укусе скорпиона. Я никогда не расстаюсь с баночкой этой мази.

— Какая тебе мазь! — вмешался подошедший Саул. Он уже вытащил на сушу последний чёлн и теперь ходил по берегу, нетерпеливо поглядывая в сторону костров: оттуда доносился вкусный запах похлёбки. — От укуса скорпиона помогает лишь молитва. А морскую розу варят в солёной воде и поливают маслом. Это хорошо возбуждает аппетит!

— А разве у тебя плохой аппетит? — спросил, улыбаясь, эллин.

— Недурной. Но, перед тем как съесть быка, мне надо закусить десятью морскими розами и выпить две амфоры вина.

Тем временем Ганнон и колонисты поднялись на невысокий зелёный холм. С него открывался вид на равнину, окаймлённую на горизонте грядой синеватых гор. Широким жестом Ганнон обвёл всю равнину, и этот жест, казалось, превратил дикое, не обжитое людьми место во что-то необыкновенное и прекрасное.

— Эти горы, — говорил убеждённо Ганнон, — защитят поля от иссушающего дыхания пустыни. Равнину покроют финиковые и оливковые рощи, поднимутся сады, и с ветвей будут свисать золотые яблоки.

Рассказ Ганнона был прерван появлением жреца.

Стратон поднимался на холм. За ним на верёвке тащилась чёрная овца. Сейчас начнётся священная церемония. Боги должны указать место для будущего города.

Жрец отвязал овцу. Животное, почуя свободу, спустилось с холма. Сотни глаз следили за ним. Куда пойдёт овца? Животное остановилось у подножия холма и стало щипать траву. «Овца простоит здесь до утра, — с ужасом подумал Ганнон, — а люди нуждаются в отдыхе». Колонисты молчали. Произнести даже одно слово в момент священной церемонии — страшный грех. Боги любят тишину.

Овца, между тем, пощипывая траву, медленно направлялась к берегу. Люди испуганно переглядывались. Нельзя же основать город на прибрежном песке!

На берегу трава была более редкой, и овца снова стала взбираться на холм. На самой его вершине она легла.

— Здесь! — вырвался облегчённый вздох из сотен грудей.

— Разве это гаданье! — сказал Мастарна, презрительно скривив губы.

— А чем оно тебе не по душе? — спросил Ганнон.

— Жди, пока глупой овце вздумается лечь! На моей родине у этой овцы разрезали бы живот и вынули бы её печень. По форме печени можно сразу же увидеть, как относятся к твоему выбору боги. А если ты не желаешь резать овцу, гадай по полёту птиц.

Место для города выбрано, но надо его ещё освятить, принеся кровавую жертву. Стратон накинул на себя священный плащ чёрного цвета с красной бахромой внизу, прикрепил ко лбу с помощью шнура блестящую медную бляху. Кто-то стал копать яму.

На холм поднимались трое. Когда они приблизились, можно было узнать двух надсмотрщиков, они вели под руки женщину, прижимавшую к груди ребёнка. Её голова была не покрыта. Она поминутно останавливалась, о чём-то просила своих провожатых.

Карфагеняне молились подземным богам и топали ногами. Стратон сделал знак одному из своих помощников. Тот подскочил к женщине и выхватил из её рук ребёнка. Женщина закричала. Надсмотрщик толкнул её в грудь, и она упала. Ребёнка тот быстро передал жрецу.

Стон женщины заглушил грохот прибоя. Он долго звучал в ушах людей, потрясённых горем матери.

Блеснул медный нож. На одежду Стратона брызнула кровь. Надсмотрщик подставил глиняный бочонок, и безжизненное детское тельце исчезло в его глубине. Стратон опустил бочонок на дно ямы.

Каждый из колонистов должен был бросить в могилу горсть земли.

Стратон простёр руки к небу:

— Прими нашу жертву, о Мелькарт! Пей алую кровь и дай крепость стенам города Тимитерия. Пусть погибнет всякий, кто вздумает разрушить его стены!

Женщина, у которой отняли ребёнка, больше не кричала. Она была неподвижна. К ней подошёл Мисдесс. Лицо его было белее морской пены. Губы дрожали.

— Вставай, Шимба! — Горшечник склонился над женой и гладил её волосы. — Не гневи богов! Они взяли нашего первенца, но они дадут счастье городу, а нам — много сыновей.

Люди молча спускались к берегу. Ганнон с содроганием вспоминал чудовищный обряд жертвоприношения. Здесь, у берегов Великого моря, он показался ему особенно диким, но Ганнон не смел помешать этому обряду. Таков закон жрецов, и горе тому, кто вздумает его нарушить.

Возвращаться на корабли было уже поздно. Моряки стали устраиваться на ночлег. Гискон присоединился к Мисдессу и Шимбе. Мальчик утешал бедную женщину как мог, но она смотрела на него безучастными, пустыми глазами. Из груди её вырывались тяжёлые стоны.

— Мой птенчик! — без конца повторяла она.

Наступила ночь. Ветер раскачивал верхушки деревьев, и шум их сливался с плеском волн. На берегу суетились люди, готовясь ко сну. Они расстилали одеяла, собирали сучья и сухую траву для костров. Гискон лежал на спине и рассматривал небо, усыпанное звёздами. Он вспоминал наставления Малха. Моряк, не знающий звёзд, слеп. Гискон решил отыскать те созвездия, которые ему указал кормчий. Вот эти звёзды в виде ковша так и называются Большим Ковшом. По ним легко определить, где север. Эти четыре звезды, чуть повыше и левее Большого Ковша, называются почему-то Вороном. Нет, они совсем не похожи на птицу. У них нет ни крыльев, ни клюва. Они скорее напоминают квадратное отверстие бездонного колодца. А разве похожа эта вереница звёзд на льва? А ведь их называют созвездием Льва. А где же Скорпион и Весы?