— Немцы перебросят нам помощь… — попытался вставить Пяртен.

— Немцы сами бегут из-под Москвы и Ленинграда! — отрезал генерал Эш, опустив ладонь на стол. — У них в Житомире без вести пропал начальник разведки РСХА Шелленберг, а полки СС «Мертвая голова» вырезаны в болотах! Берлину сейчас не до нас!

В зале поднялся невообразимый шум. Офицеры спорили до хрипоты, хватаясь за карты и приводя доводы.

Карл Густав Маннергейм молча слушал этот гвалт, медленно покручивая на пальце перстень. Наконец маршал поднялся. В зале мгновенно установилась звенящая, мертвая тишина.

— Господа, — тихо, но с железной непререкаемостью в голосе сказал Маннергейм. — Мы вступили в эту войну, рассчитывая на быстрый крах Советского Союза. Это было ошибочным расчетом. Русские не просто выстояли — они создали новый способ ведения войны, против которого у нашей маленькой армии нет иммунитета. Если эти «диверсанты Гридня» продолжат действовать в нашем тылу еще месяц, IV корпус перестанет существовать, а русские танки вскоре войдут в Хельсинки без серьезного сопротивления.

Маршал посмотрел на представителя министерства иностранных дел:

— Передайте нашему послу в Стокгольме: мы принимаем условия Москвы. Начинайте подготовку к отводу войск на линию границы сорокового года и отдайте приказ о скрытном минировании складов, занимаемых немецкими частями на севере. Финляндия выходит из войны.

Берлин. Рейхсканцелярия. Фюрербункер.

Март 1942 года

В кабинете висел тяжелый, спертый воздух, пропитанный аптечным запахом лекарств, пота и озона от беспрерывно гудящих вентиляторов. Курить в присутствии фюрера строго запрещалось, и от этого нервозность присутствующих генералов ОКВ только возрастала. За огромным дубовым столом, заваленным оперативными картами, сидел Адольф Гитлер. Его лицо, бледное и осунувшееся после тяжёлой зимы под Москвой, было искажено гримасой ярости. Перед ним лежало официальное извещение из Хельсинки — нота о выходе Финляндии из войны и согласии на условия Москвы.

— Измена! Предательство! Нож в спину! — Гитлер сорвался на визг, стукнув кулаком по дубовой столешнице так, что подскочили карты. — Старый царский сапожник Маннергейм струсил! Променял верность Германскому Рейху на пощаду от славянских варваров!

— Мой фюрер… — осторожно попытался взять слово начальник штаба ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, стоявший у стола навытяжку. — Генерал-полковник Дитль докладывает из Лапландии, что ситуация критическая. Наша 20-я горная армия под Мурманском и Кандалакшей оказывается в тяжелейшем оперативно-тактическом мешке. Если финские егеря перекроют единственное шоссе Рованиеми — Петсамо, три наших элитных горно-егерских корпуса останутся без снабжения и топлива!

— Никакого отступления! — рявкнул Гитлер, впившись в Кейтеля бешеным взглядом. — Дитлю перейти к жесткой обороне! Никелевые рудники в Петсамо — это кровь нашей военной промышленности! Без этого никеля мы не сможем делать броню для танков! Всякий финский солдат или офицер, который попытается разоружить германские части или перекрыть дороги, должен расстреливаться на месте без суда!

Гитлер повернулся к генерал-полковнику Альфреду Йодлю, начальнику оперативного отдела ОКВ:

— Перебросьте в Лапландию части СС и авиагруппы из Норвегии! Если Маннергейм хочет войны на два фронта — он её получит! Мы сожжём их лесные хутора дотла!

— Мой фюрер, — Йодль сделал шаг вперёд, его голос был твёрдым, но в глазах читалась тревога. — Переброска сил из Норвегии ослабит оборону побережья. Британский флот может воспользоваться этим для высадки десанта. Кроме того, финны уже начали блокировать наши склады в Оулу и Торнио. Через неделю мы потеряем возможность снабжать дивизии Дитля не только по суше, но и по морю, так как финские береговые батареи перекрывают выход из Ботнического залива.

Гитлер резко остановился и уставился на Йодля, как будто тот произнёс кощунство:

— Финские береговые батареи? — прошипел он. — Они ещё смеют угрожать германским кораблям? Наши войска должны взять под контроль все порты на побережье! Гарнизон Хельсинки немедленно усилить! Если Маннергейм не одумается, мы сместим его с поста и посадим на его место лояльного немцам командующего! У финнов есть генералы, которые понимают, что такое честь и верность!

В углу кабинета, до сих пор молча стоявший у карты, подал голос Генрих Гиммлер. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь:

— Мой фюрер, ситуация на Севере — лишь часть проблемы. Мы получили подтверждение от нашей агентуры в Стокгольме: финны капитулировали не под давлением Красной Армии. Их сломали не фронтовые дивизии, а те самые «диверсанты», которые парализовали наши тылы под Ленинградом и Житомиром. Это та же самая 13-я бригада НКВД — или её копии. Пока мы обсуждаем переброску войск, эти «призраки» уже перебрасываются на Юг, к Харькову.

Гитлер резко повернулся к Гиммлеру. Его глаза сузились:

— Вы говорите, что эти… бандиты… действуют так же успешно против финнов, как и против нас?

— Хуже, мой фюрер, — Гиммлер медленно подошёл к столу и положил перед Гитлером фотографию сгоревшей финской казармы и заваренных термитом орудий. — Финские егеря, лучшие лесные бойцы Европы, оказались беспомощны. Их режут в их же лесах, сжигают в их же казармах. Маннергейм испугался не Красной Армии, а того, что эти «призраки» вырежут весь его кадровый состав по кускам. Это — новая тактика, мой фюрер. Тактика тотального психологического террора, которая парализует волю к сопротивлению быстрее, чем любой фронтовой прорыв.

В бункере повисла звенящая тишина. Гитлер медленно опустился в кресло. Его руки дрожали.

— Если финны вышли из войны из-за кучки диверсантов… — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Что помешает остальным нашим союзникам сделать то же самое? Румыны? Венгры? Итальянцы?

Кейтель и Йодль переглянулись. Никто не осмелился ответить.

Гитлер резко поднял голову, и в его глазах снова загорелся огонь безумной решимости:

— Мы не можем позволить русским диктовать нам условия! Мы нанесём удар там, где они не ждут! Весной мы перейдём в наступление на Юге! Харьков и Донбасс — это наш приоритет! Мы прорвёмся к Кавказу и перекроем Волгу! Мы раздавим их, несмотря на всех их «призраков»!

Он встал и подошёл к карте, ткнув пальцем в район Харькова:

— Перебросить на Юг все резервные танковые дивизии! Усилить группу армий «Юг» авиацией! Ни о каком отступлении не может быть и речи! Если эти «диверсанты» хотят играть в лесную войну, мы их переиграем! Мы заставим их выйти из лесов и принять бой на открытом поле, где наше преимущество — танки и авиация!

Гиммлер тихо произнёс:

— Мой фюрер, мы должны выяснить, кто стоит за этой тактикой. Кто такой этот «Гридень». Мои люди уже ведут поиск по всей Германии и оккупированным территориям. К сожалению, результаты пока нулевые.

— Найдите его! — рявкнул Гитлер, впиваясь взглядом в Гиммлера. — Я хочу видеть его голову в банке на своём столе! Это — ваш личный приказ, рейхсфюрер! Если вы не сможете его найти, вы займёте его место на скамье подсудимых!

Он повернулся к Кейтелю и Йодлю:

— Приготовить план масштабного наступления на Юге. Кодовое название — «Блау». Мы начнём его не позднее июня. Всё, что есть — танки, самолёты, артиллерию — бросить на Харьков и Донбасс. Мы не дадим этим русским призракам выиграть войну в наших тылах!

В кабинете, несмотря на яркий свет ламп, внезапно стало темно и холодно. Генералы переглянулись, но никто не осмелился возразить. Штабисты ОКВ, столпившиеся у карт, уже начали лихорадочно перекладывать фишки, обозначающие дивизии, с Запада на Восток.

Но за окнами бункера, в ледяной мартовской тьме, уже начинали своё движение другие фигуры — те, кого не было на картах ОКВ. Двадцать пять отрядов «леших», спустившись с заснеженных скал Карельского перешейка и собравшись из подмосковных школ спецназа, уже грузились на железнодорожные платформы. Их ждали днепровские леса, причерноморские степи и весеннее солнце, которое должно было взойти над Харьковом в сорок втором году.