— Что с резервами⁈ — Кюхлер вскочил, опёршись руками о стол. — Где 12-я танковая дивизия? Почему она не контратакует фланг прорыва⁈

— Дивизия не может сдвинуться с места, — хрипло выдохнул офицер. — Ночью на их центральном складе горючего в Тосно произошла серия подрывов. Все цистерны сгорели. А у танков, стоявших в капонирах… господин генерал, их моторные отсеки выгорели изнутри. Это снова термитные заряды. У них нет топлива, а половина машин превратилась в металлолом!

Кюхлер опустился обратно на стул. Лицо его стало серым, как январский снег за окном.

— Они ослепили нас, — прошептал генерал. — Они лишили нас пушек, лишили самолетов, а теперь заперли наши танки в капонирах. Чем я должен останавливать русский прорыв? Парадными шпагами⁈

— Из Берлина спрашивают… — начал было офицер, но Кюхлер перебил его бешеным, истерическим хохотом:

— Передайте в Берлин, пусть Гиммлер лично приедет сюда со своими эсэсовцами и попробует проехать по лесной дороге под Мгой! Пусть посмотрит на колонны, где у каждого офицера аккуратно перерезано горло! Мы не удержим шлиссельбургский бутылочный край. Армии надо отступать, иначе через три дня нас всех закроют в котел!

Советские танки Т-34 и КВ, не встречая огня тяжелых немецких гаубиц и уворачиваясь лишь от редких минометных батарей, ломали укрепленные линии немцев под Рабочими поселками № 1 и № 5.

Параллельно их продвижению, в глубоком тылу отступающих немецких частей, двигались «выпускники» Гридня. Они не штурмовали дзоты — они не давали немцам закрепиться на промежуточных рубежах. Стоило немецкому батальону отойти к заранее подготовленной деревне или лесному узлу обороны, как выяснялось, что блиндажи уже сгорели от бутылок КС, а выходы заминированы.

К 25 января 1942 года кольцо блокады Ленинграда было не просто прорвано — оно было сметено сокрушительным ударом. Коридор вдоль Ладожского озера шириной не в куцые 8–10 километров, как в реальной истории, а в полновесные 30 километров был полностью очищен от врага.

По разбитым, заснеженным дорогам на запад катились остатки 18-й армии Вермахта, бросая тяжелое вооружение, автотранспорт и замерзающих раненых. А в их тылу, на деревьях вдоль дорог, снова начали появляться короткие фанерные таблички с четкими номерами бригад НКВД и лаконичной надписью: «Закон — тайга. Медведь — прокурор, Гридень».

Житомирские леса. Штабная землянка Гридня.

В глубоком блиндаже, укрытом тремя накатами бревен и толстым слоем снега, тихо попискивал радиоприемник. Из динамика сквозь шорох помех пробивался четкий, торжественный голос Левитана:

«…В результате решительного наступления войск Ленинградского и Волховского фронтов при поддержке Балтийского флота блокада города Ленинграда полностью прорвана! Враг отброшен на десятки километров, захвачены богатые трофеи…»

За столом, заваленным картами Правобережной Украины, сидел сам Гридень. В полумраке землянки горела гильза-коптилка. Напротив него, в углу за штабным столом, неподвижно восседало чучело штурмбаннфюрера СС Рамма — с аккуратно зачесанными волосами, в парадном кителе и со стеклянными глазами, устремленными на карту центрального сектора фронта.

Гридень медленно поднял кружку с горячим чаем, посмотрел на безмолвного «собеседника» и чуть заметно усмехнулся:

— Ну что, Рамм… Первый экзамен наши парни сдали. Москва отбита, Ленинград вздохнул. Скоро весна. А весной, как я и обещал твоему другу Мюллеру, в тылу у вас встанут уже не пятнадцать, а пятьдесят отрядов.

Гридень встал, подошел к карте и поставил жирный красный крест на районе Харькова и Днепропетровска.

— Передавай привет гестапо, Рамм. Наша стажировка закончилась. Начинается большая работа.

Глава 15

Берлин. Райхсканцелярия, кабинет Фюрера.

Тяжелые дубовые двери захлопнулись с гулким, похоронным звуком. В огромном кабинете с высокими окнами стояла звенящая, давящая тишина. В воздухе висело такое напряжение, что, казалось, чиркни спичкой — и всё вспыхнет. У большого мраморного стола, вжав голову в плечи и вытянувшись по струнке, стоял рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Напротив него, заложив руки за спину и нервно чеканя шаг по паркету, ходил Адольф Гитлер. Лицо фюрера было багрово-красным, левый глаз нервно подрагивал, а сжатые в кулаки пальцы мелкой дрожью колотили по сукну мундира.

— Вы обещали мне Москву за три недели, Генрих! — Гитлер резко остановился, с размаху ударив кулаком по столу. Карты и оперативные сводки подпрыгнули. — Вы лично гарантировали, что Ваши карательные батальоны СС намертво зачистят тылы группы армий «Центр»! И что я вижу⁈

Фюрер схватил со стола пухлую папку в красной обложке с грифом «Top Secret» и швырнул ее прямо в грудь Гиммлеру. Листы с графиками и картами веером разлетелись по ковру.

— Москва отбросила нас на сто километров! Под Ленинградом восемнадцатая армия Кюхлера осталась без артиллерии, без авиации и бежит со своих позиций! Кюхлер пишет, что его солдаты сходят с ума от страха перед какими-то «призраками»! А что делаете вы, рейхсфюрер⁈ Вы присылаете мне сказки про одного русского диверсанта из Житомира⁈

— Мой фюрер… — хрипло, едва разлепив бескровные губы, попытался вставить Гиммлер, но Гитлер сорвался на визг, пересекающий границы ультразвука:

— Молчать!!

Гитлер подскочил к Гиммлеру вплоть до его лица, брызгая слюной и тыча дрожащим указательным пальцем прямо в пенсне рейхсфюрера:

— Вы уверяли меня, что этот «Гридень» — сумасшедший партизан, которого ваши «Ягдкоманды» уничтожат за пару дней! Вы отправили туда сотни элитных офицеров СС! И где они⁈ Гиммлер, где ваши офицеры⁈ Из них делают чучела! Их сажают на колья на въездах в русские деревни! Вся армия, весь Вермахт смеется над СС и боится выходить в лес, потому что вы превратились в мишень для этих дьяволов!

Гиммлер стоял не шелохнувшись, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под мундир. Он впервые видел фюрера в таком неконтролируемом бешенстве.

— Они поставли это на конвейер, мой фюрер… — тихо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, произнес Гиммлер. — Разведка РСХА подтверждает: русские создали сеть. У них теперь десятки таких отрядов… Мюллер пропал, Шелленберг…

— Мне плевать на Мюллера! Мне плевать на Шелленберга! — заорал Гитлер, задыхаясь от ярости. — Вы провалили работу чертового РСХА! Из-за вашей беспомощности наша танковая армия под Клином застряла без капли горючего, а под Ленинградом сожжены лучшие пилоты Люфтваффе! Вы лишили Вермахт снабжения в самый решающий момент!

Фюрер тяжело дышал, тяжело опираясь на край стола. На лбу его выступили вены. Он медленно вытер усы платочком и посмотрел на Гиммлера взглядом, в котором горело безумное пламя:

— Слушайте меня внимательно, Генрих. Если через месяц тылы Восточного фронта не будут очищены… если этот ваш «Гридень» и его проклятые ученики продолжат жечь наши эшелоны, я расформирую части СС в тыловых зонах и отправлю их рядовыми пехотинцами под Волхов! Всех! Начиная с генералов! Вы поняли меня⁈

— Я понял, мой фюрер, — едва слышно выдохнул Гиммлер, отдавая нацистское приветствие одеревеневшей рукой.

— Вон! — рявкнул Гитлер, поворачиваясь к окну. — С глаз моих вон! И привезите мне голову этого «Гридня». В канистре со спиртом. Или ваша голова займет его место!

Выскочив из кабинета фюрера, Гиммлер на ходу вытер заросший потом лоб. В коридоре его ждал Шелленберг, чье лицо вытянулось от ужаса при виде шефа.

— Вызывай всех, Вальтер, — сдавленным, сипящим голосом приказал Гиммлер, быстрым шагом направляясь к выходу из Рейхсканцелярии. — Стягивай под Житомир и Смоленск всё, что у нас есть. Дивизии «Мертвая голова», абвер, жандармерию, лучшие антипартизанские части. Если мы не остановим этот конвейер до весны — нам всем конец.

Штаб РСХА. Берлин — Житомир, февраль 1942 года.

Вальтер Шелленберг стоял над оперативной картой, которую штабные офицеры СС судорожно покрывали синими стрелами и кольцами. На столе стоял специальный аппарат прямой связи с берлинским кабинетом Гиммлера. Рейхсфюрер звонил каждые два часа, и с каждым звонком его голос становился всё более визгливым и истеричным.