— Андрей Александрович, эти пять бригад спецназа НКВД за десять дней сделали то, на что у нас ушел бы месяц тяжелых боев с привлечением двух армейских корпусов и огромного расхода боеприпасов. Они вывели из строя тяжелую артиллерию противника без единого нашего выстрела. Финская группировка лишилась «зубов».

— Москва спрашивает наши предложения по Карельскому перешейку, — добавил Жданов, понизив голос. — По линии разведки из Стокгольма поступают сигналы: Маннергейм ищет выходы на наше посольство. Финны испугались.

— Мое мнение как командующего: наступать на Хельсинки сейчас нецелесообразно, — четко по-армейски ответил Говоров. — Пусть эти пять бригад продолжают поддерживать «градус террора» в финском тылу. Финская армия под воздействием этих «призраков» разлагается сама по себе. Сейчас лучшая стратеги это именно ничего не делать, а ждать.

Москва. Лубянка. Кабинет Берии

18 марта 1942 года

В кабинете Наркома внутренних дел СССР присутствовали двое: Лаврентий Берия и начальник 4-го управления НКВД Павел Судоплатов. На столе перед Берией лежали сразу три документа: доклад Говорова из Ленинграда, шифровка от агентуры из Стокгольма о панике в штабе Маннергейма и свежая сводка от диверсионных отрядов.

— Ну что, Павел, — Берия чуть прищурился сквозь пенсне. — Твои парни переброшенные на Карельский перешеек

своими действиями напугали Маннергейма до полусмерти. Финны уже через Швецию прощупывают почву для переговоров. Спрашивают, на каких условиях мы согласимся восстановить границу сорокового года.

Судоплатов слегка улыбнулся:

— Мы изначально закладывались на психологический перелом, Лаврентий Павлович. Мы знали, что финны чувствительны к потерям офицерского состава и лесной войне. У них и так не так много народу, а с такими потерями вскоре просто ни кого не останется. Решили под шумок не только старые земли вернуть, но и новые добавить, а когда наши бойцы — из тех, кто помнил Суомуссалми, — начали выжигать их гарнизоны термитом и оставлять «подарки», у егерей Маннергейма просто рухнул моральный дух.

— Это хорошо, — Берия выпустил сизый дым. — Но Хельсинки мы пока подождем брать за горло. Пускай финны помаринуются в собственном соку еще пару недель. Главное — мы полностью обезопасили Ленинград с севера. Теперь у Говорова развязаны руки. А пять бригад Гридня после зачистки Карельского перешейка мы перенаправим…

— На Южный фронт? — уточнил Судоплатов.

— Именно. Товарищ Сталин утвердил план. Под Харьковом и Днепропетровском весной будет главное срабатывание. Там нужны все силы «Школы Гридня».

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

20 марта 1942 года

Иосиф Сталин медленно ходил вдоль длинного стола, набивая трубку табаком из папирос «Герцеговина Флор». У карты Карельского перешейка и Северо-Западного направления замерли члены Ставки и Берия.

— Выходит, финны воевать больше не хотят? — тихо, с характерным прищуром спросил Сталин, останавливаясь у карты.

— Не хотят, Иосиф Виссарионович, — ответил Берия. — Маннергейм понял, что немцы им не помогут, а отряды НКВД методично вырезают его кадровый офицерский состав прямо в штабах. Кроме того их и так не так много, в одном Ленинграде до войны жило больше людей, чем во всей Финляндии. Для них каждая потеря можно сказать критична, а таким образом они быстро останутся не просто без армии, а без населения. Через Стокгольм они запрашивают условия прекращения огня.

Сталин затянулся и выдержал паузу, глядя на красные стрелы вокруг Ленинграда.

— Финнам передать через Стокгольм следующее: никаких предварительных условий. Полный вывод финских войск на линию границы сорокового года, интернирование немецких частей на севере и безаговорочный выход из войны. Если Маннергейм сомневается — пусть наши отряды еще на неделю останутся в лесах Карельского перешейка. Думаю, это значительно ускорит мыслительный процесс в Хельсинки.

Сталин повернулся к Судоплатову:

— А что думает сам Гридень по поводу использования его методики на Севере? Вы делитесь с ним результатами действий наших отрядов?

— Разумеется, он регулярно получает от нас информацию по действиям отрядов. Гридень докладывает, Иосиф Виссарионович, что задача на Карельском перешейке выполнена на сто процентов, — четко ответил Судоплатов. — Финский фронт как организованная сила перестал существовать, снабжение сорвано. Гридень предлагает не тратить там элитные силы спецназа, а срочно концентрировать все двадцать пять бригад на Юге — для предотвращения летнего наступления Вермахта в районе Харькова и Донбасса.

— Товарищ Гридень мыслит правильно, — Сталин кивнул и постучал мундштуком трубки по карте Харьковского прогиба. — Север мы закрыли. Ленинград дышит свободно. Теперь пора браться за Клейста и Паулюса. Передайте в войска: начинать скрытную переброску спецбригад на Южный фронт.

Давай филигранно допишем финальный блок Главы 16, чтобы логически зафиксировать крах финского фронта и панику в Миккели перед переброской сил на Юг!

Миккели. Главная квартира финских вооруженных сил. 22 марта 1942 года.

За окнами кабинета маршала Маннергейма кружила сухая весенняя метель. На дубовом столе перед верховным главнокомандующим лежала свежая оперативная сводка Главного штаба. Поверх нее лежал экстренный секретный донос из штаба IV армейского корпуса.

Маннергейм медленно перелистывал страницы, и с каждой строчкой его лицо становилось все более мрачным.

За последние десять дней безвозвратные потери финских частей на Карельском перешейке превысили три тысячи человек. Но страшнее цифр были детали: более шестидесяти процентов погибших составляли младшие и средние офицеры, командиры рот, батальонов и опытные лесные инструкторы. Девять тяжелых артиллерийских батарей были полностью выведены из строя — затворы 152-мм гаубиц превращены термитом в бесполезные стальные капли. Снабжение пехотных дивизий рухнуло: на дорогах сгорело более четырёхсот грузовиков и штабных машин.

В дверь кабинета тихо постучали. Вручить маршалу расшифрованную депешу из Стокгольма вошел начальник оперативного отдела генерал-лейтенант Эш.

— Сообщение от нашего посла из Швеции, господин маршал, — хрипло произнес Эш. — Советская сторона дала официальный ответ на наш запрос.

Маннергейм взял листок, надел пенсне и пробежал глазами по строчкам. Ответ Москвы, переданный через советского полномочного представителя, отличался чеканной, ледяной жесткостью:

«Правительство СССР не ведет переговоров с теми, кто помогает Гитлеру удерживать блокаду Ленинграда. Условия прекращения боевых действий едины: немедленный и полный вывод финских войск на линию государственной границы 1940 года, интернирование всех немецких частей на территории Финляндии и полное прекращение союзнических отношений с Берлином. В противном случае операции сил специального назначения НКВД в тыловых зонах финской армии будут продолжены с нарастающей интенсивностью и переносом дальше на территорию коренной Финляндии».

Маннергейм отложил бумагу и посмотрел на генерала: — Вызывай членов Военного совета и командиров корпусов. Срочно.

Спустя тридцать минут в оперативно-заседательном зале Главной квартиры кипели нешуточные, страстные споры. За столом собралась вся верхушка финского генералитета и представительства правительства.

— Это национальное самоубийство! — задыхаясь от гнева, орал генерал Пяртен, защищавший идею войны до победного конца. — Выполнить условия Москвы — значит предать нашего немецкого союзника! Берлин этого нам не простит! Мы потеряем Петрозаводск, весь Карельский перешеек и вернемся к той унизительной границе, которую нам навязали в сороковом году! Что скажут солдаты в окопах⁈

— А в окопах скоро некому будет ничего говорить, генерал! — резко перебил его командир IV армейского корпуса. — Вы давно были на переднем крае под Лемболово⁈ Поедьте и посмотрите! Мои полки обескровлены! Солдаты отказываются идти в лесные дозоры! Офицеров вырезают прямо в штабных землянках! Русские «призраки» выжигают наши склады и заваривают артиллерию, не сделав ни единого громкого выстрела! В одном Ленинграде до войны жило больше людей, чем во всей нашей Финляндии! Если мы потеряем на Перешейке еще пять-шесть тысяч кадровых офицеров и егерей, у нас просто не останется нации! Нас некому будет защищать!