Толпа раздалась, как вода перед носом лодки. Я тоже посторонился, но ровно настолько, чтобы не оказаться на пути процессии.
Джулиано прошёл в пяти шагах. Взгляд его скользнул по толпе ровно, ничего в ней не выделяя, и на мне не задержался даже на долю секунды. Я ещё сличил портрет капитана. Худощавый. Тёмные волосы, аккуратная бородка. Серые глаза. Перчатки. И «Кольцо Сопряжения (Е)» поверх перчатки, золотое, точь-в-точь как то, которое три ночи назад ушло в реку за дубильнями.
Если Джулиано меня не заметил, то Реннар увидел.
Десятник шёл на полшага позади капитана и смотрел на площадь так, как смотрел когда-то на ворота собора. Внимательно и без устали. Его взгляд прошёл по толпе, добрался до меня и остановился. Ровно настолько, насколько останавливается взгляд рыбака, когда поплавок вдруг дёрнулся.
Реннар ничего не сказал. Не изменился в лице. Только правая рука, лежавшая на рукояти меча, переместилась на пряжку пояса и вернулась обратно. А потом он едва заметно кивнул. Так кивают знакомому, с которым сегодня не разговаривают, но завтра, возможно, будут. И прошёл мимо.
Я выдохнул, только когда жёлтые плащи скрылись за углом улицы.
— Похож, — негромко произнёс Лис.
— Похож, — согласился я.
Больше он ничего не сказал. Лис, при всей своей нелюбви к словам, обладал отличным чутьём на то, о чём спрашивать не стоит.
Похож. Очень. «Наблюдательность (F) (5/5)» перебирала детали одну за другой, и все они сходились: рост, сложение, посадка головы, даже манера держать плечи. Но было и другое. Загар. Тот Джулиано, кого я заворачивал в покрывало, был бледным, как человек, живущий в кабинете. У этого Джулиано лицо и шея тёмные, обветренные, с тем особенным, неровным коричневым тоном, который даёт не солнце над рекой, а солнце над морем. И шёл этот Джулиано иначе.
Джулиано не воскрес. Но передо мной был кто-то, кого делали по тому же лекалу.
Северин писал: семь капитанов до Джулиано. Каждые двадцать лет. Каждый после отставки перебирался поближе к морю. И каждому на вид лет тридцать пять.
Похоже, кого-то пригнали с пенсии. Нового капитана за три дня не найти, не обучить и не вложить в него столько знаний о делах роты, чтобы он с трапа раздавал приказы, а первый десятник вытягивался перед ним в струнку. А вот старому, который эту роту сам двадцать лет водил, хватило бы и одного дня, чтобы вспомнить, как это делается.
— Командир? — Амели тронула меня за рукав. — Мы уходим или смотрим?
— Смотрим.
Мы отошли к штабелю бочек, где толпа пожиже, и следующий час я наблюдал за «Смирением».
На него загружали припасы. Быстро и умело. Проверили сам корабль. Каким-то людям на время стоянки разрешили сойти на берег, но они держались рядом с кораблём и негромко переговаривались. Судя по повадкам и одежде — ремесленники.
Мачта на «Смирении» была только одна и предназначалась не для паруса. Флагшток наверху и длинная стрела грузового крана. Судя по размеру блоков и канатов, рассчитана она на груз, который и вдесятером не поднять. Например, части Алтаря, которые весили по три тонны каждая. «Смирение» построили только для одной задачи — расширения алтарной сети.
Через час, как и говорил капитан, «Смирение» отвалило от пирса. Без гребцов и без паруса, с тем самым ровным гулом, от которого у Амели загорались глазаю Оно развернулось против течения и ушло на север. Туда, где лежало баронство Монфор. И храм настоятеля Савара.
Второй флаг на мачте так и остался. Стальная птица уходила вверх по реке под белым кругом Владыки.
— Нужно к епископу, — я оторвался от бочек. — Мне есть что ему рассказать.
— А мы? — спросила Амели.
— А вы за мной. Только не в кабинет, а во двор. Ждите там.
До собора мы не дошли.
На углу Свечников, там, где переулок выводил к калитке, стоял Тома. Не прятался, но и не высовывался: прислонился к стене под навесом, как послушник, которого послали за воском и который не торопится возвращаться. Заметив меня, он поспешил подойти.
— Господин. Его преосвященство просил передать, — он протянул сложенный вчетверо лист. — И велел добавить на словах: в собор пока не нужно.
— Совсем не нужно?
— Пока, — Тома замялся. — Его преосвященство сказал, что для вас снята комната в «Трёх вёслах», у Речных ворот. Собор оплатил. Вещи из ваших покоев я принесу к вечеру.
Я развернул лист. Почерк Этьена. Мелкий, быстрый, без единого лишнего завитка.
«На „С.“ — известь, доски и десяток каменщиков. То, о чём мы говорили, отгрузят по известному тебе графику. Ко мне приехал гость из Вальмонта. Считает свечи, сверяет с описью и заглядывает под каждую скамью. Пока считает, живи у реки. Т. знает где. Э.»
Я перечитал дважды и сжёг бы, будь под рукой свеча. Свечи не было. Я порвал лист на восемь частей и ссыпал в канаву со стружкой.
Гость из Вальмонта. Там резиденция кардинала. Кардинал прислал своего человека проверить, чем новый епископ дышит. И заодно, надо думать, посмотреть, кто у него живёт в покоях при соборе.
Двое в рясах, сошедшие со «Смирения», очевидно, и были представителями кардинала, которые сейчас внимательно перетряхивали всю бухгалтерию Этьена.
— Что передать его преосвященству? — спросил Тома.
— Что я всё понял.
«Три весла» оказались тем, чем и должна быть таверна у Речных ворот: низкий потолок, длинные столы, запах пива, смолы и жареной рыбы, окна на пристань. Комната наверху маленькая, чистая и с окном, из которого просматривался весь пирс.
Мы заняли угловой стол. Я взял морса для всех.
— Значит, так, — начал я, когда трактирщик отошёл. — Расклад изменился, но наши планы — нет. Только порядок задач теперь будет другим.
Лис кивнул, будто иного и не ждал. Амели подобралась.
— Я в городе на привязи, поэтому пока вам предстоит действовать самостоятельно, — продолжил я.
Я разлил морс по кружкам и продолжил:
— Первое. Разведка реки Валери. Нужно место для дела, о котором мы говорили на пирсе. Такое, где корабль пойдёт медленно и близко к берегу. И такое, откуда можно уйти в лес, не оставив следов.
— Знаю пару мест на берегу, — сказал Лис. — Но я знаю только, что там на земле творится, а на реку нужно смотреть.
— Вот и посмотрите. Второе. Нам нужна ещё одна лодка. Наша зелёная для дела не подойдёт: мы на ней приплыли, её с нами легко свяжут. Купите другую, там, выше. Простую, чтобы никто не оглянулся. Третье…
Я понизил голос, хотя за соседними столами никто не сидел.
— Горючее. Смола, масло, пакля. Столько, сколько нужно, чтобы сжечь то-то большое. Закупайте только малыми партиями и в разных местах. Спрячете рядом с тем местом, которое найдёте.
Лис допил морс и поставил кружку.
— Сколько у нас времени?
— Не больше недели, включая сегодняшний день.
— Понял. Должны всё успеть, — сказал Лис с уверенностью в голосе.
Амели молчала, и я видел, что её что-то грызёт. Не задание. Что-то другое.
— Говори.
— Корабль, — выпалила она. — Дорогой. Мы ушли, а он стоит. Наследники хотят продать и ждать не станут. Придёт купец из Конфлюана, посмотрит на обводы и отдаст все семнадцать сотен не торгуясь. И мы вернёмся к гнилому.
Она была права. Я об этом попросту не подумал.
— Нужно задаток оставить и бумаги оформить, — продолжила Амели. — Десять соляров. Меньше не примут, больше не нужно. И торговаться буду я.
Я кивнул, и мы спустились на пристань. Амели пошла вперёд, к конторке чиновника у крайнего пирса, где рядом с книгой стоял сухой старик в вязаной шапке. Наследник, как выяснилось, находился тут же. Он явно караулил покупателей, потому что платил за аренду причала каждый день. Его лицо выражало только одно желание: уехать отсюда как можно скорее и больше никогда не нюхать реку.
Я встал в стороне, рядом с Лисом, и приготовился смотреть.
Это стоило того.
Амели не кричала и не размахивала руками. Она обошла корабль, теперь уже при наследнике, и стала показывать. Вот здесь смола свежая, но доска под ней — вторая с краю — с сучком, через сезон потечёт. Вот тут крепление руля, хорошее, но одна скоба на глазах ржавеет. Вот парус, добротный, но нижний ликтрос перешивали. Всё это было правдой. Я и сам видел эти недочёты пару часов назад и считал их ерундой. Амели тоже считала их ерундой. Но говорила о них так, будто каждая тянула на десять лоренов. А наследник в судах понимал ровно столько же, сколько я в пахоте.
