Он щёлкнул кнопкой чайника, закрывая тему.

Как ни странно, с того самого разговора пропажи внезапно прекратились. Как отрезало.

Мила словно по щелчку тумблера вернулась к своему прежнему образу — тихой, покладистой девочки с кротким взглядом. Никаких холодных взглядов исподлобья, никаких демонстративно захлопнутых дверей. Более того, через пару дней она сама подошла ко мне вечером, неуверенно переминаясь с ноги на ногу у порога кухни, прижимая к груди пухлый учебник с британским флагом на обложке:

— Тётя Майя... а ты не могла бы мне помочь? Пожалуйста. Я совсем не понимаю эту тему.

Она смотрела на меня снизу вверх — робко, почти заискивающе, и в её серых глазах плескалась искренняя, детская растерянность. Вот оно. Вот тот самый момент, которого я ждала. Девочка сама протягивает мне руку. Сама делает шаг навстречу.

С языком у неё действительно не ладилось: хромало произношение, а в сложной грамматике временных форм она путалась катастрофически. Из-за этого отметки по английскому постоянно скатывались к тройкам, вызывая дома вздохи и упрёки.

Для меня это было минутным делом. Я даже обрадовалась — глупо, по-детски понадеялась, что это её шаг навстречу, робкая попытка навести мосты после всех странностей. Мы сели за стол, обложились черновиками и буквально по косточкам разобрали каждое предложение: распутали все времена, дотошно выверили согласования и выписали на отдельный лист готовые, безупречные конструкции. Миле оставалось только аккуратно перенести их своей рукой в чистовик. Я потрепала её по плечу, пожелала удачи и искренне выкинула этот эпизод из головы.

Развязка настигла нас буквально на следующий вечер.

Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто за ней стоял отряд спецназа, а не пожилая женщина. На пороге возникла взмыленная, пылающая праведным гневом Тамара Борисовна. В одной руке она сжимала тяжёлую сумку, в другой — тонкую зелёную тетрадь в клетку, которой тут же принялась агрессивно рассекать воздух прямо перед нашими лицами.

— Паша! — загремела она с порога, даже не разуваясь и наступая каблуками прямо на чистый коврик. Голос её звенел от ядовитого триумфа. — Если твоя... дамочка совершенно не разбирается в языках, пусть сидит смирно и не лезет со своей медвежьей помощью!

Она швырнула тетрадь на стол. Страницы взметнулись, открывая жирную, выведенную размашистыми красными чернилами двойку. Рядом стояла язвительная приписка учителя: «Полная бессмыслица!».

— Мила сегодня принесла пару! — Тамара Борисовна победоносно скрестила руки на груди. — За то самое домашнее задание, которое они делали с этой!

Павел от неожиданности опешил, но тут же нахмурился и инстинктивно встал между мной и матерью:

— Мама, полегче на поворотах. Она не «эта», её зовут Майя. И давай без криков.

Он растерянно перевёл взгляд на хнычущую дочь:

— Мила, как такое вообще могло получиться? Майя отлично знает язык, она профессионал высшей категории. Может, ты сама по невнимательности что-то переписала не так? Пропустила букву, ошиблась в строчке?

Мила картинно всхлипнула, промокнула уголок глаза рукавом кофты и выдавила дрожащим, полным невинного отчаяния голоском:

— Я всё сделала ровно так, как сказала тётя Майя… Буква в букву переписала, честно! Я ей поверила, а надо мной весь класс смеялся…

Внутри у меня все похолодело от цинизма этой маленькой постановки. Я сделала шаг вперед и протянула руку к столу:

— Дайте мне тетрадь. Я посмотрю, что там написано.

Но Тамара Борисовна молниеносно перехватила тетрадь, прижав ее к груди, словно защищая святыню от осквернения. Ее лицо исказила ледяная торжествующая гримаса. Она смерила меня взглядом с головы до пят:

— Девушка! Будьте любезны, держите свои руки при себе и не лезьте туда, в чем совершенно ничего не смыслите! Ума не приложу, как вас вообще держат в вашей конторе. Представляю, какую чушь вы несете с вашими куриными знаниями, позоря приличных людей!

Она резко развернулась к Павлу, пресекая любые попытки возразить:

— Отныне я сама займусь образованием Милы. Найму проверенного, дипломированного репетитора старой закалки. А посторонних дилетанток к ребёнку и на пушечный выстрел не подпущу!

Именно с этого момента я наотрез отказалась помогать Миле с уроками.

Паша потом неоднократно пытался завязать разговор. Подходил вечером со спины, когда я сидела за ноутбуком, тяжело опускал ладони мне на плечи, начинал мягко разминать затекшие мышцы и умоляющим, виноватым тоном уговаривал не принимать близко к сердцу выходку матери:

— Май, ну перестань. Ну она же ребёнок, ну ошиблась где-то в запарке, с кем не бывает? Ты же специалист, тебе два слова объяснить — раз плюнуть, а ей реальная польза. Не дуйся на неё из-за мамы.

Его руки были тёплыми, привычными, и в голосе звучала такая искренняя, такая наивная мольба, что где-то глубоко внутри меня что-то отзывалось — тянулось навстречу, хотело уступить, сдаться, поверить. Но я лишь молча качала головой и аккуратно сбрасывала его руки со своих плеч. Никаких споров, никаких упрёков. Просто глухая стена. Я больше не собиралась быть удобной, безответной мишенью для очередного семейного трибунала.

Паша вздыхал, отходил, но через пару дней возвращался снова — с тем же мягким нажимом, с теми же уговорами. Я слушала его молча, глядя в экран ноутбука, и не отвечала. Не потому, что нечего было сказать. Потому что сказать хотелось слишком много — и всё это было бы бесполезно. Он не слышал меня. Он слышал только свою мать и свою дочь. А я... я была где-то посередине, между двумя огнями, и моё слово ничего не решало.

Самое поразительное, что даже сама Мила спустя пару недель снова подошла ко мне. Вид у неё был понурый, подчёркнуто виноватый, глазки в пол — само христианское смирение.

— Тёть Май… — протянула она тоненьким, дрожащим голоском, нервно теребя край свитера. — Помогите, пожалуйста. Этот репетитор, которого бабушка наняла… он вообще всё время только на английском говорит. Быстро так, непонятно. Я половину слов разобрать не могу, сижу как дура на этих уроках. Объясните хотя бы вот эту тему, а?

Она смотрела на меня снизу вверх с такой невинной детской надеждой во влажных серых глазах, что прежняя Майя непременно бы дрогнула. Прежняя Майя тут же отложила бы свои дела, налила девочке чаю и до полуночи сидела бы с ней, терпеливо разжёвывая сложные конструкции. Прежняя Майя снова поверила бы, что всё можно исправить, что достаточно протянуть руку — и лёд растает.

Но я больше не была прежней Майей.

— Извини, Мила, — ровно и холодно отрезала я. — Но нет. Я не хочу тратить своё личное время и силы, чтобы потом снова оказаться крайней и выслушивать помои от твоей бабушки. Обратись к тому специалисту, которого тебе выбрали.

Мила замолчала. На секунду её лицо утратило всю жалобную мягкость — губы сжались в едва заметную, узкую белую полоску, а во взгляде мелькнул острый, расчётливый огонёк. Что-то холодное, взрослое, совсем не детское промелькнуло в её глазах — и исчезло, прежде чем я успела это осознать. Но уже через мгновение она покорно опустила голову, молча кивнула и тихо ускользнула в свою комнату, прикрыв за собой дверь без единого звука.

Я с облегчением перевела дух, наивно полагая, что жирная точка наконец поставлена и инцидент исчерпан. Мне казалось, что мы наконец-то нащупали безопасную дистанцию и установили хрупкий, но понятный нейтралитет: я не лезу в её жизнь, она не трогает мою территорию.

Как же жестоко я тогда ошибалась.

Глава 7

Глава 7

Приняв мой твёрдый отказ за личную кровную обиду, Мила перешла в открытое наступление.

Если раньше это были партизанские вылазки с прятаньем серёжек или подставой с домашним заданием, то теперь в доме начался ежедневный театр одной юной, но пугающе талантливой актрисы. Спектакли давались регулярно, сценарии писались на ходу, а в качестве зрителей и невольных участников выступали мы с Павлом.