Паша нахмурился, собираясь повысить голос и осадить дочь за откровенную грубость, но я вовремя перехватила его руку под столом, слегка сжав пальцы. «Не надо, я сама», — читалось в моём жесте.

Внутри у меня всё похолодело. Это не был стихийный детский каприз. За этой истерикой слишком явно чувствовалась чужая рука, чужие интонации, методично вбитые в голову ребёнка на «выходных у бабушки». Тамара Борисовна не стала атаковать меня в лоб — она нанесла удар через внучку. Умно. Холодно. Расчётливо.

Я медленно поднялась со стула. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне я держала лицо — профессиональная привычка переводчика не выдавать панику сослужила отличную службу. Я спокойно посмотрела на взвинченную Милу, не повышая тона, мягко и рассудительно предложила:

— Ну хорошо, Мил. Давай без крика. Если для тебя это так важно — давай я тогда сяду на твоё место. А ты садись сюда, на место своей мамы. И спокойно позавтракаем.

И, казалось бы, одна незначительная уступка — пустяк, жест доброй воли ради мира в доме — запустила целый конвейер.

Я наивно полагала, что тушу пожар в зародыше, а на самом деле просто распахнула дверь настежь, впустив сквозняк, который раздул пламя. Мила мгновенно восприняла мою мягкость как слабость, а главное — поняла, что запретная черта легко сдвигается, стоит лишь громче топнуть ногой и выставить вперед щит в виде имени покойной матери.

С того завтрака границы начали рушиться одна за другой, методично и безжалостно.

Глава 6

Глава 6

Ощущение надвигающейся беды редко приходит с грохотом. Оно не обрушивается лавиной, не воет сиреной, не бьёт в набат. Обычно оно вползает тихо, на цыпочках, маскируясь под бытовой хаос, рассеянность и банальную усталость. И ты, сама того не замечая, начинаешь привыкать к его присутствию — как привыкаешь к сквозняку из плохо закрытого окна или к тусклой лампочке в коридоре. Просто перестаёшь обращать внимание. Просто живёшь с этим.

Сначала в квартире начали исчезать мелочи.

Первой ласточкой стала любимая заколка — металлический матовый зажим, которым я привыкла закалывать волосы на затылке во время работы за ноутбуком. Тяжёлый, с чуть шершавой поверхностью, он всегда лежал на тумбочке у зеркала в прихожей. Утром я оставила его, как обычно, на тумбочке. Вечером перерыла все полки, все карманы пальто, даже заглянула под обувную полку. Пусто.

Тогда я только досадливо поморщилась, списав всё на собственную невнимательность: мало ли куда может подеваться копеечная безделушка при моём ритме жизни. Обычное дело. Забыла. Потеряла. Бывает.

Но следом за заколкой испарился увлажняющий крем для лица.

Вот тут внутри уже неприятно кольнуло. В отличие от заколок, уходовая косметика не имеет свойства самостоятельно выпадать из карманов. Тяжёлая стеклянная баночка всегда стояла на стеклянной полочке в ванной, строго справа от зеркала — у меня была въевшаяся годами привычка расставлять тюбики по росту, как солдатиков в строю. В один прекрасный вечер я потянулась за ней привычным жестом и упёрлась пальцами в гладкую, пустую поверхность. Полка была протёрта до блеска — ни пылинки, ни следа. Словно банки там никогда и не было.

Я постояла минуту, глядя на пустое место, и почувствовала, как где-то под рёбрами шевельнулось смутное, неприятное недоумение. Но тут же одёрнула себя: ну мало ли. Может, переставила. Может, в спальню отнесла. Может, Паша подвинул, когда убирался. Я не стала копать глубже. Не хотела.

Потом по цепочке потянулись украшения.

Никакого золота или бриллиантов у меня не водилось — простая, качественная бижутерия. Серебряные пусеты с фианитами, плетёный кожаный браслет с серебряным замочком, подаренный Мариной на день рождения, длинные серьги-цепочки. Ничего баснословно дорогого, но каждая вещь была выбрана со вкусом, стоила вполне ощутимых для меня денег и, главное, была мне по-настоящему дорога. Они пропадали строго поодиночке. Словно кто-то методично и расчётливо инспектировал мою шкатулку, унося ровно столько, чтобы это нельзя было назвать открытым грабежом. Одна серёжка. Потом браслет. Потом вторая серёжка из той же пары.

Это изматывало сильнее любого аврала на работе. Появлялось гадкое, липкое чувство, будто ты сходишь с ума в собственном доме. Словно границы твоей памяти дают сбой, и ты действительно превращаешься в полоумную неряху, которая бездумно швыряет вещи куда попало, а потом начисто вычёркивает этот момент из головы. Я начала проверять себя. Записывать. Оставлять вещи в строго определённых местах и потом ходить проверять — на месте ли. Это было унизительно. Это было выматывающе. И это не помогало.

А потом эти «потери» начали всплывать. Совершенно случайно. В самых немыслимых, противоестественных углах квартиры.

Первой обнаружилась баночка с кремом. Вечером, сидя в спальне, я почувствовала приторно-сладкий, тяжёлый запах перегретого парфюмированного состава. Пошла на запах, опустилась на колени и заглянула в узкую щель между стеной и чугунной секцией радиатора. Банка была буквально забита туда с силой, в самый тёмный угол. Крышка оказалась прикручена кое-как, вкривь и вкось. От раскалённого металла батареи крем превратился в жидкую жижу и медленно, мерзкими жирными каплями сочился прямо на обои и плинтус.

Я сидела на полу, глядя на это безобразие, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Случайно уронить стеклянную банку за батарею так, чтобы она протиснулась в полуторасантиметровый зазор, было физически невозможно. Её туда вдавили. Намеренно. С силой. Кто-то стоял здесь, наклонялся, толкал её в эту щель — и делал это с явным, злым умыслом.

Спустя пару дней в кухне, задвигая обратно выпавший ящик с полотенцами, я заметила что-то блеснувшее на плинтусе в пыли. Отодвинула тяжёлый холодильник, царапая ножками линолеум, и остолбенела. В самом углу, за решёткой теплообменника, в паутине и хлопьях серой пыли лежали мои серьги и кожаный браслет. Аккуратно брошенные туда сверху. Не закатившиеся. Не упавшие. Брошенные — как бросают мусор в урну.

Заколка, впрочем, так и осталась без вести пропавшей — сгинула без следа.

Картина вырисовывалась кристально ясная, топорная и до тошноты очевидная. Кто-то целенаправленно брал мои вещи, прятал их в грязь и щели, рассчитывая, что я либо сочту себя сумасшедшей, либо просто молча проглочу эту мелкую, пакостную травлю. В квартире жили всего трое. Павел не стал бы совать серёжки за компрессор холодильника. Я — тем более. Оставался только один человек.

Я не хотела в это верить. Я гнала эту мысль от себя, как назойливую муху, отмахивалась, убеждала себя, что ошибаюсь, что это бред, что тринадцатилетняя девочка не может быть настолько... расчётливой. Но факты лежали передо мной. И от них было не отвертеться.

Дрожа от душившей меня обиды и бессилия, я дождалась, пока Павел выйдет из душа, и выложила перед ним запылённые украшения и подтёкшую банку прямо на кухонный стол.

— Паш, посмотри, — мой голос предательски дрогнул, но я старалась говорить максимально твердо и спокойно. — Это уже не забывчивость. Мои вещи не умеют летать за радиаторы и протискиваться за заднюю стенку холодильника сами по себе. Это делает Мила. Больше просто некому.

Павел даже не посмотрел на стол. Он лишь устало потёр шею махровым полотенцем, тяжело вздохнул и досадливо отмахнулся от меня:

— Майя, ну опять ты начинаешь? Ну что за бред, скажи на милость?

— Это не бред, Паша! Посмотри на эту банку! Её туда затолкали силой!

— Да ты сама могла её задеть локтем, когда гладила бельё, она отскочила и упала, — не повышая голоса, но с нарастающим раздражением отрезал он, отворачиваясь к чайнику. — А серьги... господи, мало ли как они туда завалились? Мила не могла этого сделать. Ей тринадцать лет, Майя! Зачем ей твоя бижутерия? Она прекрасно знает, что брать чужое нельзя. Не выдумывай того, чего нет, и не пытайся сделать из ребёнка монстра на ровном месте. Ты просто устала на работе, у тебя стресс, вот ты и придираешься к каждой мелочи.