Экран телефона вспыхнул снова — упрямо, требовательно, почти агрессивно. Безликий набор цифр выплясывал на стекле какую-то издевательскую чечётку. Я скользнула пальцем влево, сбрасывая вызов, и швырнула телефон на стол. Двадцатый, не меньше. Может, уже двадцать первый. Утром я считать не собиралась, а теперь поздно — сбилась бы всё равно.

Номера менялись с пугающей методичностью: один скрытый, другой московский, третий вообще неопределимый. Они роились в динамике, как рассерженные осы, и этот поток не думал иссякать.

Любой городской житель со временем обзаводится броней. Вырабатывает стойкий иммунитет: незнакомый номер — палец на сброс. Золотое правило самосохранения. Ответишь один раз, и всё. Лавина. Понесётся. То хрипловатый голос из «службы безопасности Центробанка» убедительно советует перевести все накопления на некий таинственный «безопасный счёт», то девушка-робот с интонациями плохо настроенного автоответчика пытается впарить тебе кредит, который тебе совершенно не нужен, но который «специально одобрен именно для вас, Майя Андреевна, только сегодня и ни днём позже».

В обычный день я бы просто отключила звук и забыла. Но сегодня — сегодня меня это бесило. Бесило до зубовного скрежета, до желания запустить телефоном в стену. Просто потому, что сил не осталось совершенно. Даже на раздражение — и то сил не осталось, а оно всё равно лезло, жгло где-то под диафрагмой.

Первую половину дня я провела на выезде.

Я работаю в крупнейшем бюро переводов нашего города, и мой профиль — синхронный перевод. Три языка. Итальянский, немецкий, английский. Боевая тройка, как я их называю. И сегодня как раз выдался день из тех, после которых хочется лечь лицом в подушку и не шевелиться часов шесть.

Местная компания, занимающаяся каким-то сложным промышленным оборудованием, встречалась с потенциальными инвесторами из Италии. По плану — три часа. По факту — почти пять. Почти пять часов в наушниках, почти пять часов непрерывного жонглирования смыслами.

Синьор Росси, лысоватый неаполитанец с энергией пожара, жестикулировал так, словно дирижировал невидимым оркестром. Его руки летали, рубили воздух, чертили в пустоте какие-то графики. Он сыпал цифрами, сокращениями, внезапно срывался на диалект, которого нет ни в одном учебнике, и совершенно не заботился о том, успевает ли переводчик перевести дух. Я глотала его речь, перерабатывала в голове, выстраивала конструкции — и понимала, что мозг начинает плавиться. В какой-то момент стало страшно: вдруг я сейчас запнусь, потеряю нить, и фраза развалится прямо в воздухе, на глазах у двенадцати человек с обеих сторон стола. От напряжения между лопатками пролегла влажная дорожка. Но лицо — лицо я держала. Это особый навык, профессиональный: когда внутри паника, а снаружи — внимательная, лёгкая полуулыбка. «Я вас слышу. Я вас понимаю. Всё под контролем».

К счастью, всё и правда закончилось. Стороны ударили по рукам. Контракт подписали, обменялись рукопожатиями, синьор Росси даже отвесил мне полупоклон — галантный, какой-то оперный, — и вышел в коридор, продолжая что-то темпераментно втолковывать директору уже без моей помощи.

А я выдернула наушник и минуту сидела в полной тишине, чувствуя, как в голове всё ещё эхом отдаются итальянские глаголы.

В офис я вернулась на автопилоте. Охрана кивнула, в лифте пахло чьими-то духами, в коридоре гудел кондиционер. Переступив порог родного кабинета, я наконец выдохнула — долгим выдохом, когда лёгкие только сейчас понимают, что им можно расслабиться. Скинула сумку на стул, потёрла переносицу, чувствуя, как гудят мышцы лица. Единственное, чего мне хотелось сейчас, — это чашка. Хоть чего-нибудь горячего. Чай, кофе, кипяток с лимоном — неважно. Лишь бы ладони согреть и прийти в себя.

Только я поставила кружку на стол — горячий чай, бергамот, тонкая струйка пара над ободком — как дверь распахнулась. Без стука. Впрочем, Марина никогда не стучала.

— Майя, привет! Уже вернулась?

Она вошла своей лёгкой, чуть танцующей походкой и улыбалась — широко, открыто, как умела только она. Марина вообще была из тех людей, которые одним своим появлением немного разгоняют воздух в комнате.

— Привет, Мариш, — я откинулась на спинку стула, чувствуя, как позвоночник наконец-то перестаёт гудеть. — Да, наконец-то. Я уже думала, они там до закрытия торговаться будут. Ещё бы немного — и я бы просто стекла под стол бесформенной лужей.

Марина тихо рассмеялась, присаживаясь на край моего стола — привычка, от которой я её уже год безуспешно отучала.

— Ну да, итальянцы такие. Дотошные — просто жуть. Помнишь, у нас прошлой весной делегация из Милана была? Те тоже три часа не могли определиться, какой кофе им больше нравится, не то, что условия контракта обсуждать.

Я улыбнулась краешком рта, но сил на полноценную ответную шутку не хватило. Сделала глоток. Чай обжёг нёбо — и это было почти приятно, хоть какое-то физическое ощущение, возвращающее в реальность.

Марина помолчала секунду, а потом сказала уже другим тоном — осторожным, как будто пробовала почву:

— Слушай, я чего зашла-то вообще... Тебя тут девочка какая-то спрашивала.

Я замерла. Кружка остановилась на полпути к губам.

— Какая девочка?

— Да светленькая такая, — Марина неопределённо повела плечом и нахмурилась, явно подбирая слова. — Лет пятнадцать навскидку. Может, чуть меньше. Худенькая, рюкзак с каким-то значком. Подошла тихо-тихо, глаза в пол — и вот таким голосом, знаешь, едва слышным: «А тётя Майя на работе?»

Внутри у меня что-то оборвалось. Чай перестал быть горячим.

— Мы сказали, что ты на выезде, — продолжала Марина, не замечая моего лица. — Она кивнула и отошла. А потом я выхожу в холл через полчаса — смотрю, сидит. В самом уголке дивана, маленькая такая, коленки вместе, спинка прямая. Я ей чай предложила — отказалась. Печенье — отказалась. Так и просидела молча, а потом просто тихонько встала и ушла. Мы даже не заметили сразу.

Я тяжело, со свистом выдохнула. В груди привычно сжался тугой ком — раздражение пополам с обидой, старое, залежалое чувство, которое я, казалось, уже переварила и забыла. Ну да. Ну конечно. Тихая, скромная, идеальная девочка с рюкзачком и глазами в пол. Все вокруг считают её сущим ангелом, даже не подозревая, что это за ребёнок на самом деле. И на что она способна.

Марина уловила перемену в моём лице. Она вообще хорошо улавливала такие вещи — тем и была ценна как подруга.

— Так ты её знаешь? — спросила она, и в голосе прорезалось любопытство.

— К сожалению, да, — я со стуком опустила кружку на стол. Чай плеснулся через край, оставил на столешнице тёмную лужицу. — Это Мила. Дочь Павла.

Подруга на секунду замерла, переваривая услышанное. Потом глаза её округлились.

— Погоди. Павел — это тот самый, с которым вы полгода назад...

— Да, да, — перебила я, не дослушав. — Именно он.

Я горько усмехнулась и почувствовала, как внутри снова поднимается та волна — горячая, тёмная, пахнущая старыми ссорами и бессонными ночами. Воспоминания, которые я старательно запихивала на дальнюю полку, полезли наружу, как пружина из сломанного замка.

— Собственно, вот из-за этой «скромной и тихой» девочки мы и разошлись. Которая на самом деле далеко не ангел с невинными глазами, уж поверь мне.

Марина качнула головой. На её лице явственно читалось сомнение, смешанное с тем особым женским любопытством, которое возникает, когда речь заходит о чужой личной драме.

— Да ладно тебе, — протянула она недоверчиво. — Ребёнок ведь. Что она такого могла сделать? Ну подумаешь, подросток. Они все в этом возрасте немножко с приветом, гормоны, переходный период...

— Долгая история, Мариш.

Я надеялась, что это её остановит. Надеялась, что она кивнёт, скажет «ну ладно, потом расскажешь» и оставит меня наедине с остывающим чаем и мыслями, которые уже начинали неприятно ворочаться в голове.