– Как-то бледно смотрится бандит по сравнению с остальными в этом списке. Скоро вылетит, наверное, – предположил Дзимбо, но Хирагиси покачал головой:

– Этот Икари Такэтора убил Карасиму Сёдзи под номером сто двадцать девять.

– Того, из Синсэнгуми? А в начале-то силён был.

Карасима Сёдзи был одним из немногих выживших членов Синсэнгуми. Он присоединился к ним в первый год Кэйо[24] во время апрельского набора и сразу же занял тридцать второе место из ста сорока восьми. Он был настолько умел, что его назначили командиром отделения второго отряда.

В первой половине кодоку он отразил внезапное нападение на станции Кусацу и в одиночку перебил всех противников. Затем, где-то за станцией Минакути, одним махом положил сразу троих, а возле Исиякуси одолел крайне сильного бойца. Ему пророчили чуть ли не победу, пока за станцией Гою судьба не столкнула его с Икари. Тот, как рассказывают, искромсал Карасиму ножом, превратив лицо в кровавое месиво.

– Опасный тип… Как только вам удалось всё настолько подробно разузнать? – Дзимбо не скрывал восхищения.

– Среди нас много искусных разведчиков. Но и при всём при этом есть те, о ком мы ничего не знаем. Особенно об иностранцах.

О Гилберте известно только, что он британец, Лу Цянь – выходец из Цинской империи[25]. Да даже про Камуикотю никто ничего не знал, кроме того, что он из айнов.

– Есть ещё один, – Хирагиси указал пальцем в список, который держал ближайший к нему Тикаяма.

– Это… как это читается? Нэму? Нэмури?.. Мин?

– Кажется, его называют Мянь. Мянь, что означает «спящий». Тогда, в храме Тэнрю-дзи, он записал этот иероглиф как своё имя. По словам наблюдателя, он не говорил по-японски и даже не понимал его. При этом он был невероятно силён. По случайности ему попадались сплошь достойные противники, которых он убивал так легко, будто даже не касался.

– Не касался, значит?

– Чушь какая-то. Он что, нечисть какая?

– Кто знает… – Хирагиси так зловеще улыбнулся, что у Тикаямы пробежал по спине холодок.

– О, и девки остались? – Сакакибара сменил тему и с досадой щёлкнул языком.

Он и раньше смотрел на женщин свысока, и сейчас не удержался.

– Да. Во-первых, Кацуки Футаба, путешествует с тем самым Сагой Сюдзиро. Кинугаса Ироха, по слухам, – его названная сестра. И ещё Акицу Каэдэ, что из Айдзу. Использует нагинату…

– Ещё и из этих… – презрительно бросил Сакакибара сквозь зубы.

В конце Бакумацу сторонники новой власти презрительно называли княжество Айдзу, всё ещё верное сёгунату, – «кайкан», «коварные айдзунцы». И почти всегда – в паре с другим: «сацудзоку», «сацумские бандиты», что было несправедливо по отношению к родным местам Кавадзи. В Тёсю эти слова даже писали на подошвах гэта, чтобы ежедневно топтать ненавистных врагов. Моросава, как человек тактичный, поспешно вмешался в разговор, чтобы не случилось драки:

– Значит, женщин трое?

– Нет, есть ещё одна.

– Кто же? Не вижу в списке подходящих имен.

– Прошу прощения. Совсем забыл упомянуть, что Мянь – женщина.

Только что они говорили о сильном воине, владеющем необычной до странности техникой. И вот выясняется, что это женщина, – дзайбацу удивлённо выдохнули. И дело не только в ней. Все, кто уцелел в кодоку к этому моменту, – в той или иной мере чудовища. Они только сейчас осознали это.

– Ещё этот Окабэ…

Дверь с грохотом распахнулась, и в зал ворвался Цунэока, ещё один секретарь. Хирагиси пронзил его острым взглядом:

– В чём дело?

– Б… беда, – голос Цунэоки дрожал, а лицо было мертвенно-бледным.

– Говори, – Кавадзи коротко поторопил его.

– Сюда… сюда кто-то направляется.

Дзайбацу зашумели, будто рой ос, а Кавадзи, даже не пошевелив бровью, спокойно спросил:

– Где он сейчас?

Особняк находится у подножия Фудзи, в самой глуши непроходимого леса. С тыла его защищает гора, а в чаще выставили целую армию – полукругом, перекрыв все подходы. Ближе к самому особняку – четыре кольца охраны. Мышь не проскочит.

– Прорвался через третье кольцо, сейчас на втором.

– Всё ясно.

Это не то место, куда можно забрести по ошибке. Никаких сомнений – враг на подходе.

– Где Эндзю? – сдавленно спросил Кавадзи.

Ровно, как глухой лес охранял особняк от чужих глаз, Эндзю и его наблюдатели, каждый с прозвищем, так или иначе связанным с деревьями, охраняли течение кодоку. Именно Эндзю объяснял участникам правила в Тэнрю-дзи и начал игру. Сейчас он находился здесь, поддерживал по телеграфу связь с остальными наблюдателями и отвечал за охрану.

– На передовой.

– Всё настолько серьёзно?

Неужели враг настолько силён, что Эндзю пришлось так поступить? Военные? Выдвинулись сюда по наущению Маэдзимы? Но почему не слышно ни одного выстрела?

Выбрали искусных фехтовальщиков? Тоже маловероятно. Большинство военных – выходцы из простых семей, а бывшие самураи, умело обращавшиеся с мечом, сосредоточены в полицейском управлении. Остаётся одно – они решили задавить числом.

– Сколько их? – спросил Кавадзи.

– Но… как вам сказать… Эндзю… – мямлил Цунэока.

– Сколько?! – рявкнул Кавадзи, нервно тряся ногой.

– Один человек…

– Что?!

Кавадзи в ярости подскочил, треснув руками о стол. Спокойное лицо Хирагиси сменилось гримасой смятения, а четверо дзайбацу замерли, не в силах вымолвить ни слова. В зале воцарилась тишина, пока её не разорвал крик, похожий на предсмертный.

Люди из Иги.

В стародавние времена, когда Ода Нобунага пал в храме Хоннодзи, Токугава Иэясу, великое божество-защитник, озаряющее Восток, пройдя через земли Ига, вернулся в родные земли. Сопровождали его местные синоби, известные на всю страну. Иэясу признал их заслуги: тех, кто пожелал, взял к себе на службу, а оставшихся в Ига щедро вознаградил. Потомков первых вассалов в эпоху сёгуната стали именовать Ига-моно[26].

Коданси[27] слагали про синоби невероятные легенды: мол, и тысячу ри[28] за день могут пробежать, и в любую цель с закрытыми глазами попадают. Некоторые утверждали, что видели, как синоби изрыгают огонь или ходят по воде.

Поначалу простой люд верил, но потом появились учёные, которые докопались до правды – приёмы синоби оказались куда приземлённее. А если уж кому доводилось столкнуться с ними в деле…

– Не-е, это всё сказки, – понимали они.

Ига-моно как опытных воинов сразу привлекли к охране трёх главных ворот замка Эдо в составе Хякунин-гуми. Службу они несли по очереди с другими группировками: Кога-гуми, Нэгоро-гуми и Нидзюго-ки-гуми.

Ёрики, командиры, получали жалование около восьмидесяти коку, низшие чины, вроде досинов, довольствовались лишь жалкими тридцатью мешками риса да двумя слугами. Если выходцы из Кога и Нэгоро ещё считались потомственными вассалами, то Ига-моно были на временном положении. При казармах им проходилось разбивать огороды – без подсобного хозяйства было не выжить. Одеты в обноски, повадки как у черни, вид замухрышный… Кто в здравом уме признает в них синоби из легенд?

Большинство так и жило. Но была и малая часть – едва ли пятая доля, – кто в тени нёс настоящую службу: был тайным агентом сёгуната. В такой семье Ига-досин, в доме Цугэ, и родился Кёдзин.

Когда ему едва исполнилось пять лет, произошло невероятное. На глазах отца Кёдзин впервые в своей жизни метнул сэнкэн, да так, что пять раз подряд попал в центр мишени.

– Ты… Кто тебя научил?

– Никто. Я просто играю.

Мать умерла от болезни, когда Кёдзину было два года. Отец, хоть и был весьма заурядным синоби, вечно был в разъездах: людей в секретной службе не хватало. А за мальчиком присматривали слуги. Иногда от скуки он, конечно, швырялся камнями, но вряд ли это можно было считать тренировкой.