Второй знаменитостью Знаменского был приусадебный парк. Он так широко раскинулся по берегу Москвы-реки, что не обнесенные забором края его терялись в подмосковных лесах. Зато лучше места для конных прогулок и охоты во всей округе не сыскать. Тем более теперь, в середине августа, когда июльская жара уже спала, а осенние морозы еще не успели ударить.

Наконец, третья примечательная особенность – совершеннейшая скука, свойственная только отдаленным от городов и крупных дорог местечкам глуши, где никогда ничего не происходит.

Первые две примечательности радовали Ольгу. Последняя – нагоняла невыносимую тоску.

Вот уже три дня как Ольга томилась, словно принцесса в башне, не зная чем занять себя в ожидании принца, а точнее гувернантки. Отец целыми днями работал с документами в своем кабинете, а Ольга маялась от невозможности надеть любимый костюм для верховой езды и прогуляться на Буцефале хотя бы до реки.

А сегодня еще и должна была приехать гувернантка…

Ее прибытие застало Ольгу в гостиной, где отец рекомендовал ей заняться фортепиано. Клавиши стояли нетронутыми, а Ольга смотрела в окно, считая ворон и потраченные впустую минуты жизни.

Гувернантка приехала в старомодной коляске самого непримечательного вида. Расплатившись с извозчиком, она степенно приняла помощь отца Оли и спустилась. Тут-то Оля и заметила даже издалека, что новая гувернантка отличалась весьма крупной фигурой и широкими плечами, а также странным вкусом в выборе наряда. К слову, одета она была в темное наглухо закрытое платье, а лицо прятала под плотной вуалью.

Отец и гувернантка направились в дом. Оля тут же села за фортепиано и принялась мучить бедный инструмент, выстукивая по клавишам звуки, похожие на страдания кошки. Пусть эта гувернантка сразу знает, что Оля ей не рада.

– Ольга, прекрати эту какофонию и поприветствуй как положено свою новую гувернантку Евдокию Петровну Хвалову, – громко приказал отец, морщась от звуков. Евдокия же Петровна ничем не показала своего неудовольствия. Впрочем, разглядеть ее лицо под плотной вуалью Ольга не могла, как ни старалась.

– Я всего лишь музицировала, как вы и велели, папенька, – Оля поднялась и сделала кривенький реверанс. Нарочно, чтобы позлить отца.

– Вот, сами видите, без вашей помощи мне совсем не справиться, – тяжело вздохнул отец.

– Вы правы, этой юной леди совершенно необходимы уроки хороших манер, – голос Евдокии Петровны звучал так нарочито пискляво, что Оля даже подумала, что ее игра на фортепиано не так ух плоха. – Я с удовольствием займусь воспитанием вашей дочери.

«Ей бы сначала заняться собственным голосом. Разве можно что-то преподавать, когда ты говоришь так?» – озвучивать свои мысли вслух Ольга, разумеется, не стала.

– Спасибо вам, – отец Ольги по привычке пожал руку в качестве благодарности, а после сурово посмотрел на дочь и сказал, – Ольга, я надеюсь, что ты с уважением отнесешься к Евдокии Петровне, она очень мудрая женщина, недавно потерявшая супруга на войне.

«Надо же, траур,» – хоть гувернантка и не понравилась Оле, но она все же испытала сочувствие к ее утрате: «Что ж, это объясняет темный наряд и вуаль».

– Не буду вам мешать. Всецело вручаю тебя заботам Евдокии Петровны, – с этими словами отец удалился, оставив Олю в гостиной наедине с гувернанткой.

Где-то с полминуты в комнате висела тишина. Никто не решался начать диалог.

– Ну, так чем займемся?

– Погода сегодня чудесная.

Наконец раздалось одновременно с двух сторон. Оля тут же почувствовала неловкость. Вот так всегда – она сразу прямо, а все вокруг юлят разговорами о погоде!

– Погода как погода, – раздраженно пожала Оля плечами.

– Ольга Дмитриевна, что ж вы так неласково со мной? Или не узнали? – пропищала Евдокия Петровна, подходя ближе.

Ее слова вызвали у Оли недоумение, но ровно до того момента, как Евдокия Петровна наклонилась и откинула вуаль с лица.

– Опять вы?! – воскликнула Оля с удивлением, увидев знакомые темные глаза и усы, за которыми пряталась улыбка. – Что все это значит?

– Тише, Ольга Дмитриевна, – зашептал поручик Муратов своим обычным низким голосом. – Вы просто так убивались на балу из-за гувернантки и неудавшегося побега, что я не придумал ничего лучше, чтобы искупить свою вину. То, что вы говорили тогда… Я бы не простил себе, что из-за меня вы лишились возможности быть свободной. Я так хорошо понимаю вас. Особенно теперь. Это платье – просто орудие пытки! А корсет так и норовит удушить,– пожаловался поручик.

Это признание прозвучало так искренне, что Ольга не выдержала и рассмеялась. А как тут не рассмеяться, когда поручик переоделся в женское платье, лишь бы она приняла его извинения! Еще никто и никогда не делал ради нее ничего подобного.

Разбавленная смехом и отогретая теплотой от столь неординарного жеста обида растаяла в груди Оли, уступая место чему-то более светлому и нежному. Как бы там ни было, а поручик Муратов вовсе не со зла спутал ее планы и помешал побегу. То была нелепая случайность, которую теперь все равно уже не исправить.

Да и надо ли исправлять? В конце концов, она познакомилась с таким интересным человеком, не побоявшимся даже надеть женское платье. Судьба забрала у нее шанс на побег, зато подарила кое-что иное. Кое-что, чему Ольга пока не могла найти определения.

– Так вы не злитесь на меня, Ольга Дмитриевна?

– Как я могу злиться на вас, когда вы в платье? Право слово, эти кружева очень подходят… вашим усам.

Кажется, только после замечания Оли поручик понял, как он выглядит. И тоже не сдержал смеха от нелепости собственного маскарада.

– Может, теперь вы согласитесь составить мне компанию пусть и не в танце, но в прогулке по парку? Думаю, я еще смогу вас удивить.

– Сильнее, чем уже удивили? Что ж, в таком случае я просто не могу отказаться. Однако отец…

– О, не переживайте, эту проблему я беру на себя. В конце концов, что плохого в том, чтобы прогуляться на свежем воздухе, а после почитать в тени деревьев? Тем более что погода на улице стоит и правда чудесная.

На это у Оли не нашлось возражений.

Не нашлось возражений и у генерала Вишневского, так что полчаса спустя «гувернантка» и воспитанница степенно прогуливались по парковым дорожкам меж вековых деревьев, наслаждаясь свежим лесным воздухом, дубовой прохладой и интересной беседой.

– А я все же считаю, что Татьяна поступила смело, признавшись первой в своих чувствах. И нет в том ничего постыдного для барышни, чтобы иметь право на чувства и собственное мнение, – упрямо защищала героиню бессмертного творения Пушкина Оля.

– Но позвольте, где ж это видано, чтобы барышни открыто говорили о своих чувствах? Нет, правила общества такого не приемлют, а значит и письмо Татьяны – жест скорее безрассудной безысходности, – не соглашался с ней поручик Муратов. Благо вокруг не было ни души, так что мужской голос «гувернантки» и «ее» усы никого не удивляли.

– Вот именно что безысходности! А что еще остается делать девушке в обществе, где любое проявление чувств с ее стороны, где даже безобидные увлечения или страсть к чему-либо считаются неподобающими? Нас учат быть холодными и неприступными. Нас учат держать лицо и оставаться беспристрастными даже в кругу друзей. Но разве может живой человек не иметь никаких чувств? Это же глупо.

– Глупо, – кивнул поручик Муратов. – Как же хорошо я вас понимаю. Сам порой чувствую себя заложником нелепых светских правил и условностей. Кому и что ты должен говорить, с кем дружить, а кого сторониться, кого любить, кого ненавидеть – порой мне кажется, что все это давно решено за нас и не нами.

Так перемешались в разговоре мысли о литературе с рассуждениями о жизни, споры о героях книжных – с общностью мнений людей живых и настоящих. И в этом разговоре, свидетелем которому были только деревья, кусты, цветы и ветер, Ольга и поручик Муратов находили как интеллектуальное удовольствие от общения с приятным собеседником, так и душевное тепло от радости встречи с кем-то хоть и чужим на первый взгляд, но таким родным, словно знакомым всю жизнь.