Братство годами сливало в неё кровь — по капле, по чаше. Но сколько ни лили, древний знак едва тлел. Веск давно перестал верить, что доживёт до его пробуждения.

Предводитель сидел у печати на корточках и даже не шевельнулся, когда вбежал Веск. Маску предводителя дозорный видел вблизи второй раз в жизни: рогатая полумаска из чёрного дерева, только левый рог срублен под корень. Раз в луну хозяин катакомб смазывал срез свежей кровью.

— Говори, — глухо бросил он.

— Пастырь, дело в сквере. — Веск сглотнул ком в горле. — Около двух часов пополуночи вспыхнули формации. Зарево видели даже с крыш третьего яруса. Стража оцепила ограду, но сверху наши всё разглядели. Теперь рога есть у всех девяти владык. Багровые, светятся… Пастырь, свет на них пульсирует!

Люди в балахонах зашевелились. Кто-то охнул, кто-то тут же рухнул на колени.

Веск сжался, ожидая вспышки гнева или удара. Но предводитель лишь медленно поднялся, окинул взглядом печать и негромко рассмеялся:

— Тысячу лет город плевал на владык. Вешал таблички, водил детей смотреть на «непокорённых». — Он повёл рукой вдоль сухого жёлоба. — А этой ночью печать дала слабину, и владыки сами вернули себе рога. Знак яснее некуда, братья. Врата дрогнули. Осталось их толкнуть.

Он повернулся к залу, и Веск невольно втянул голову в плечи.

— Сегодня. До рассвета.

Из темноты выступил казначей братства — худощавый человек с чашей в ладонях. В густой крови медленно поворачивалась костяная игла.

— Пастырь, для полного насыщения печатей нужно море крови, — осторожно напомнил казначей. — Столько мы собирали бы лет десять.

— Значит, возьмём за одну ночь. — Пастырь холодно кивнул. — Стража сейчас пялится на сквер и стережёт пустой песок. Первый и второй отряды идут к арене, к вольерам. Третий берёт питомники при ней. Режьте всё живое и сцеживайте кровь в сосуды. Прольёте мимо жёлоба хоть каплю — спрошу за каждую.

— А родословная? — вполголоса спросил казначей. — Печать оживёт только от древней крови.

Пастырь взял у него чашу. Костяная игла качнулась и замерла остриём в сторону реки. Веск уже видел это не раз: третью луну подряд игла вздрагивала каждую декаду, ловила направление и поворачивалась к прибрежным кварталам.

— Носитель древней крови живёт у реки, у всех на виду, — усмехнулся под маской глава культа. — Юноша из рода Винтерскай. При нём ходит бронзовый кот о трёх хвостах — тот самый зверь, что разорил наш лагерь у оврага. Кровь такого зверя продавит печать до основания. Мальчишку брать живым. Я сам вскрою его по ритуалу, не торопясь. А кота можете тащить хоть по частям.

Он вернул чашу казначею и зашагал к дальнему тоннелю. Шестеро избранных молча поднялись и двинулись следом.

Веск смотрел им в спины и думал о том, что впервые за одиннадцать лет печать за его плечом тлеет чуть ярче обычного.

Владыки ждали тысячу лет. До рассвета они уж как-нибудь дотерпят.

Стражник Бруно нёс ночную вахту у внешних ворот поместья Клейн и откровенно скучал.

Служба здесь считалась лучшей в городе. Платили вдвое больше, чем в городской страже, кормили с господской кухни, а вся работа сводилась к тому, чтобы стоять с алебардой и изображать несокрушимую мощь. За восемь лет Бруно обнажал оружие дважды, и оба раза против пьяных гуляк. Кто в здравом уме сунется в родовое гнездо первого дома города?

Этой ночью на внешнем дворе дежурила шестёрка караульных. Ганс притащил из караулки жаровню, и они грелись вокруг неё, режась в кулачки. За последнюю луну эта забава вошла в моду во всех казармах: верхний бьёт, нижний убирает руку. Ганс продул восемь раз подряд, тёр отбитую ладонь и вполголоса матерился.

— Говорят, на балу дочка Дайлов танцевала с самим Винтерскаем, — протянул Ганс. — А наша госпожа Корделия потом веер сломала. Об колено.

— Ты-то откуда знаешь?

— Кучер их ещё с вечера разболтал. Говорит…

Договорить Ганс не успел.

Над внешней стеной низко загудело. Бруно вскинул голову. Три десятка огненных техник, выпущенных с крыш напротив, слились в сплошную волну шириной во весь двор. Она пронеслась над головами стражи и ударила в хозяйственные постройки у конюшен. По счастью, после вечернего перегона там не оставалось ни слуг, ни лошадей.

ВУ-УХ!

Яркий рыжий свет залил двор. Сухие дощатые крыши занялись разом.

Следом с тех же крыш посыпались десятки горящих стрел. Они вонзались в навесы, сеновал и сторожевые вышки.

— Тревога! — Голос Бруно сорвался на визг. — ТРЕВОГА! Нападение!

Дежурный офицер выскочил из караулки без шлема, окинул безумным взглядом пылающие сараи и ударил по рычагу сирены. Вой над поместьем поднялся такой, что мгновенно заложило уши. Затем офицер сорвал пломбу с родового ключа и вогнал его в гнездо активации.

Земля под сапогами мелко задрожала. Над внутренним двором взметнулся лазурный купол, укрывая особняк, казармы, вольеры и сад. Это была главная защита и гордость дома Клейн. У Бруно похолодело внутри. Он видел этот купол второй раз в жизни. В первый раз барьер поднимали при осаде, ещё при прежнем патриархе.

Стража высыпала к воротам и выстроилась в шеренгу. Бруно выглянул в смотровую щель и остолбенел.

Улица была забита до дальних фонарей. Портовые куртки, плотные артельные робы, багры, дубины, обитые железом щиты. На лбах людей темнели одинаковые метки. Полторы сотни человек, а то и больше. Впереди строя стоял худощавый парень в простой одежде, и на его груди тускло поблёскивал медальон с разноцветными перьями.

Справа от парня сидел зверь — крупный тигр с холкой выше человеческой груди; бронзово-червлёная шерсть отливала медью в свете пожара, а за спиной лениво шевелились три хвоста. Слева неторопливо переваливалась розовая тварь в перламутровом панцире, ростом парню по бедро. По панцирю перекатывались волны света, от которых у Бруно неприятно заныли зубы.

— Это ж Винтерскай… — прошептал Ганс. — Тот самый. С доков.

Дежурный офицер взбежал на надвратную площадку и крикнул вниз:

— Вы спятили⁈ Это поместье дома Клейн! Немедленно разойтись, пока целы, именем…

— Внешний двор дома Клейн должен сгореть, — спокойно произнёс юноша. — Людей без нужды не трогать.

Парень не повышал голоса, но его отчётливо услышала вся улица. Он ни разу не взглянул на горящие крыши, и от этого ледяного спокойствия у Бруно по спине побежали мурашки.

Ив поднял руку и резко опустил её.

Из толпы полетели бутыли с зажигательной смесью. Они ложились точно по периметру двора, в хозяйственные постройки; в строй стражи не упало ни единого снаряда. Тёмное стекло с треском разбивалось о стены и брусчатку. Разлитое зелье мгновенно вспыхивало густым яростным пламенем. Сеновал ухнул и занялся целиком. Пустые конюшни запылали следом. Весь внешний двор превратился в сплошное пожарище.

— За купол! Живо! — рявкнул офицер. — Во дворе нас эта толпа просто сомнёт! Все внутрь, быстро!

Бруно зажмурился и со всех ног бросился к сияющей стене. Охранный амулет на груди ощутимо нагрелся, пропуская его сквозь барьер. Оказавшись внутри, Бруно оглянулся.

Огонь уже пережёг массивный дубовый засов ворот. Брус с треском переломился, створки рухнули внутрь, и толпа с метками на лбах хлынула в проём. Люди заполнили пространство между пылающими постройками и плотной стеной замерли у самого купола.

Двое из нападавших нетерпеливо подались вперёд. Первый ударил по барьеру багром — стальное остриё со звоном отскочило. Второй с разбега врезался плечом, но стена света лишь слегка спружинила и с силой отбросила его назад на брусчатку.

Из казарм внутреннего двора уже выбегала сотня гвардейцев, на ходу застёгивая ремни доспехов. Это были ветераны и отборные бойцы дома. Увидев за барьером людей с баграми и дубинами, они дружно расхохотались.

— Грузчики! — крикнул кто-то из строя. — Портовая рвань пришла штурмовать поместье Клейнов!

— Эй, оборванцы! Этот купол осаду армий пережил! Секты зубы обломали!