Теперь волосы Мирель побелели от корней до самих кончиков. Это случилось за те несколько минут, пока рыжий огонь чужаков катился по площади, а она держала на себе кровяной щит для отхода. Она сохранила прежнюю силу и остатки молодости, хотя внутри у неё почти ничего не осталось.

Корвус докладывал. Голос у него оставался тихим, и от этой тишины в зале было слышно, как течёт по жёлобам кровь.

— Потеряли троих. Трое чужаков четвёртой ступени пришли за мальчишкой раньше нас и назвали его своей кровью. Мы ушли с трудом, — он замолчал на секунду, — и без добычи. Мальчишка бежал от них к городской террасе над Провалом. Служитель террасы видел, как он шагнул за парапет, мы его опросили. По словам местных, оттуда никто и никогда не выходил.

— Значит, погиб, — сказал кто-то из старейшин.

— Скорее всего, погиб, — согласился Корвус.

Мирель ждала. За провал в секте выжигают каналы и отдают тело жёлобам, это она знала с первого дня. В прошлый раз её пожалели ради доклада. Дважды здесь жалеть не умели, и ей стало бы даже спокойнее, случись это прямо сейчас, потому что ждать она разучилась ещё на острове.

Глава молчал.

Он сидел в кресле над сходом жёлобов, и вся жатва обители текла к нему. Лицо у главы было молодое, лет на тридцать, гладкое, с мягким ртом, который всегда чуть улыбался. А кисти рук, лежавшие на подлокотниках, принадлежали столетнему старику: кожа на них покрылась пятнами и отслаивалась серыми чешуйками; одна из них сорвалась с указательного пальца на камень прямо на глазах у Мирель. Тело было у главы уже которое по счёту. Оно отказывалось от него, начиная с краёв, и жатва в жёлобах давно лишь замедляла это.

До сегодняшнего дня он был для неё голосом и улыбкой, кем-то далёким, кому кланяются. Теперь она смотрела на его руки и понимала, куда ушли одиннадцать лет её жизни и вся кровь, которую она собирала на дальних дорогах. В эти пальцы. И пальцам всё равно было мало.

— Дети, — сказал глава ласково. — Кто из вас принёс мне что-нибудь, чего касался мальчик?

Отряд переглянулся. Корвус раскрыл рот и закрыл. Мирель поняла, что сейчас произойдёт, за мгновение до того, как рука сама полезла за пазуху.

Перламутровая чешуйка была размером с рисовое зерно. Она подобрала её во дворе Клейнов, когда отряд уползал из города дворами мимо сгоревшего поместья, и Корвус велел глянуть, что там ночью так горело. Двор был выжжен дотла, у стены в спёкшейся пыли блестела чешуйка. Мирель подняла её и сразу узнала духовный след. На острове она исследовала девять пустых тел, из которых он вытянул всё до капли, и след того, кто тянул, она теперь узнала бы среди тысячи.

— Осколок, — сказала она. — От какого-то артефакта. В нём его энергия, я её помню. Он касался этой вещи, глава, и, судя по следу, разломал её.

Старейшина по правую руку от кресла, тот самый, что на прошлом докладе назвал её «дитя», а принесённого мальчишку «сокровищем», спустился с возвышения и подцепил чешуйку ногтем. Повертел на ладони.

— Личина, — сказал он. — Водная работа, старая. Скол с пластины маски, которая прячет ауру и кровь. Мальчик перегрузил её, и она треснула. Хорошая вещь. Хорошая вещь, дитя. С такого осколка можно снять след.

Мирель кивнула, хотя её никто не спрашивал. Маска, которая прячет кровь. Значит, мальчишка знал, что его ищут, и прятался от кого-то похуже Жнецов. Что ж, теперь она видела этих «похуже» вблизи.

Ритуал старейшина провёл прямо на полу, у ближайшего жёлоба, и занял он меньше времени, чем доклад Корвуса. Старейшина поставил на камень медную чашу и выпустил из ладони две струйки крови — достаточно, чтобы покрыть дно. Чешуйка легла в кровь и утонула. Над чашей он подвесил костяную иглу на нити — обычный деревенский гадальный приём с кольцом — и прошептал несколько слов. Игла закрутилась. Кровь в чаше поднялась ей навстречу тонкой нитью, обвила иглу, и зал на миг залило белой вспышкой. Потом кровь опала, а игла загорелась и дважды дёрнулась в ритме далёкого пульса.

— Жив, — сказал старейшина. — Цел.

Мирель кивнула сама себе. На острове она видела, на что он способен и она бы очень удивилась если бы он тихо сдох. Такие и с того света постучать могут…

Старейшина наклонился над чашей, и на лице у него появилось то выражение, которое Мирель видела у него в прошлый раз, когда рассказывала об острове.

— Глава, взгляните. Тело у мальчика полное. Жизнь идёт в него, а не из него. Он же её пьёт. Это сосуд, каких…

— Я вижу.

Глава поднялся. В первом ряду кто-то втянул воздух: вставал он редко. Он спустился по ступеням возвышения, и жёлобы под его ногами отозвались тихим плеском.

— Времени у меня меньше, чем я рассчитывал, — сказал он с мягкой улыбкой и без малейшего нажима. — Этот сосуд рассыпается быстрее прежних, мне осталось не больше десяти лет. Мальчика нужно достать. Живым и целым. Мне нужен его сосуд до того, как рассыплется это тело, дети мои.

Мирель сделала шаг вперёд, пока кто-нибудь другой не решил за неё.

— Глава. Я дважды провалила дело. Возьмите моё тело. В наказание. Я сама прошу.

Он подошёл. Вблизи от него пахло тем же, чем и от всего зала. Он поднял руку, ту самую, старческую, и коснулся её волос, и Мирель услышала, как они хрустнули. Она опустила глаза. В его пальцах остались короткие ломкие обломки. Болезнь уже превратила волосы Мирель в труху. Он растёр их и дал упасть.

— Дитя, — сказал глава. — В твоём сосуде почти не осталось жизни. Ты спалила себя на острове, а на площади дожгла остаток. Сил в тебе ещё много, я вижу. Ты можешь бежать и драться. Но переселение душ ты не выдержишь, погибнешь в первые же секунды. И ты, и любой из вас, — он обвёл зал взглядом, не пряча улыбки, — потому что все вы платите за свои техники годами, и у каждого в сосуде дыра. А мне нужен цельный и крепкий.

Мирель стояла и слушала как в висках отдаётся стук её сердца. Она предложила себя, чтобы умереть, и ей отказали, потому что для смерти она была уже недостойной.

— Установить наблюдение к Провалу, — сказал глава, возвращаясь к креслу. — Как только он выйдет, вы должны захватить его.

Ждать пришлось недолго. Улица за аркой расступилась, и к нам вышли двое.

Первым шёл местный, какого я здесь ещё не видел. Выше стражников на полголовы, широкий в плечах, с гривой от висков до лопаток, заплетённой в косы. Перед таким расступаются без просьбы. Шерсть у него была темнее, чем у остальных, почти графитовая, с седыми прядями в гриве. Шёл он неторопливо и смотрел на меня так, как смотрят на груз, который привезли без накладной.

А рядом с ним шла девушка… да ладно… Человек?

Обычный, самый обыкновенный человек в тёмных одеждах практика, чуть подпалённых по подолу, со съехавшими набок очками, зелёной прядью волос, выбившейся из-под заколки. В руках она держала свиток, на ходу что-то подчёркивая в нём ногтем. Потом подняла голову. Увидев меня, застыла на полшага. Очки съехали ещё ниже.

Внутри распрямилось что-то, что месяц лежало скрученным в тугой узел.

Человек. Здесь, внизу, среди местных, с бумагами в руках и с видом сотрудника, которого выдернули на разбор полётов. Стража при ней даже копьями не повела. Значит, здесь умеют жить с такими, как я, и кого-то уже пустили внутрь. Судя по свитку, к знаниям тоже.

Значит, шанс есть.

Поправив острогу на плече, я посмотрел на графитового старшего, на девушку с зелёной прядью и на пять копий с пустотой на концах.

Разбиться в лепёшку, чтобы добиться поставленной цели? Ну, это мы умеем…

Графитовый старший остановился перед аркой. Поперёк его груди тянулись четыре старых шрама, ровные, будто кто-то прошёлся граблями. Копьё он нёс на плече так небрежно, как носят вещь, которая давно стала продолжением руки.

Девушка с зелёной прядью остановилась рядом. Свернув свиток, она убрала его в костяной футляр размером с хорошее полено, висевший через плечо, поправила съехавшие очки и посмотрела на меня с таким исследовательским интересом, что я сразу почувствовал себя редким образцом.