Родословная пробудилась. Полностью.

Я покосился на Полог. Туман стоял стеной, наружу уходила тишина. Если Око Предков и смотрело этой ночью в мою сторону, оно видело пустое место посреди пустого места.

— Ну что, — сказал я в темноту сокровищницы, поднимаясь на ноги, — проверим обновку.

Я вытянул руку ладонью вверх.

Огонёк встал над ней сразу, без раскачки: лиловый, с прожилками глубокого фиолетового у сердцевины. Раньше приходилось выуживать Пламя из глубины «Дыханием Горна», уговаривать его и держать в узде. Теперь я просто захотел, и огонь появился. Вот так вот, без разговоров.

— Так. А теперь поиграем.

Огонёк перетёк в кольцо. Кольцо вытянулось в змейку, змейка обвила запястье и поползла по предплечью, тёплая и послушная, как собственные пальцы. Я мысленно дёрнул, и она рассыпалась роем искр, а рой собрался в копию Пятизубой Остроги в полный размер. Острога провисела над ладонью пару секунд и стекла обратно в аккуратный шарик.

Я гонял огонь минут пять и всё никак не мог остановиться. Он двигался вместе с желанием, без зазора, как рука или взгляд, и командовать им не требовалось. Труднее всего было привыкнуть, что за это ничего не платишь: я всю жизнь отдавал за огонь концентрацию, а теперь мне вернули переплату за все годы разом.

Дальше температура.

Я остудил шарик, и пламя стало прохладным. Настоящий огонь, лиловый и живой, а ладонь холодит речной водой. Забавная штука, надо будет придумать ей применение. Потом я повёл жар вверх.

Жарче…

Жарче…

Воздух над ладонью поплыл. Кристаллы бархана подо мной засветились изнутри. Ещё жарче… Ближайшая костяная стойка с доспехом повела плечами, и латная кираса на ней потекла. Серебряная шкатулка на соседней куче тихо осела набок блестящей лужицей.

— Стоп-стоп-стоп! — я убавил жар до нуля и накрыл шарик ладонью. — Это уже моё имущество плавится, между прочим.

Шарик виновато мигнул и погас. Я сидел посреди сокровищницы, глядя на оплывшую кирасу, и лыбился, как дурак.

А самое весёлое во всём этом вот что. Девяносто девять звёзд стояли потухшими, а последняя лужица резерва, что дал бульон, ушла ещё на прорезание двери. По всем правилам культивации мне сейчас полагалось лежать пластом и цедить духовные силы по капле. А огонь всё равно ярко разгорался и слушался, потому что звёзды таланта для родословной с подпиткой от души были ему глубоко безразличны. Полог при этом держал туман стеной: наружу так и не просочилось ни искры следа.

Система кажется выбрала этот момент, чтобы вставить своё слово.

Условия получения выполнены.

Получен новый навык: «Терпение Рыбака» (Уровень 2).

Тип: пассивный.

Клюёт у того, кто умеет ждать. Навык укрепляет волю владельца, снижает износ разума при длительном ментальном противостоянии и ускоряет восстановление воли после потрясений. Уровень 2: повышает на 50% сопротивление попыткам подавить или подчинить волю владельца.

Желаете сохранить навык в свободный слот?

Так-так. Я перечитал строки дважды.

Новых навыков Система не выдавала так давно, что я почти успел забыть о них. Механика там простая: растёт культивация, выполняешь скрытые условия, получаешь связанный с ними навык. Только вот сами условия Система не показывает никогда, до них доходишь задним умом.

Задним умом я и дошёл. Всю жизнь в этом мире я прожил рядом с запертой родословной. Месяцами глушил вспышки, терпел и ждал подходящего часа. И даже этой ночью, когда пробуждение пошло вразнос и счёт был на минуты, я дотерпел до маски и до нужной минуты. Видимо, где-то на этом Система и поставила галочку: парень умеет ждать, выдать награду.

— Да, — сказал я, у меня ведь как раз был один свободный слот.

Навык «Терпение Рыбака» сохранён в слот 7/7.

Полный комплект. Семь слотов, семь навыков. Я откинулся спиной на кристаллы, позволив себе секунду чистой радости. Родословная пробуждена, Око Древних ничего не видит, огонь слушается, Система подкинула подарок. Ночь, начавшаяся с клановой войны, заканчивалась на удивление прилично.

— Хе… хе-хе…

А? Я замер. Да, я хотел рассмеяться, но это был не мой смех.

— ХЕ-ХЕ-ХЕ-ХЕ-ХЕ!

Смех был сухой, старческий, и довольства в нём плескалось столько, что меня передёрнуло. И шёл он изнутри. Прямо из моего моря души.

Я медленно сел, перебирая в уме всех жильцов, которых за всё это время туда впускал: гримуар молча лежит в сети, демоны остались в сквере, больше там никто не был прописан.

— Это ещё кто у меня там смеётся? — спросил я вслух.

Смех стал громче.

Я закрыл глаза и нырнул внутрь.

Море души встретило меня сумраком. Оба моря лежали выжатые досуха, что от них виднелись лишь тусклые ореолы. Девяносто девять звёзд висели тусклыми угольками. Только очаг в груди сидящей на троне фигуры горел в созвездии Монарха в полную силу. Серая плита с недостроенными стенами тотема торчала посреди этой картины привычным островом.

А на гребне одной из его недостроенной стены стоял… старик.

Стариком его делали только лицо и борода. Телом он напоминал бога кузнечного ремесла ростом в два с половиной метра: его плечи могли подпереть ворота, а руки под алым шёлком были толщиной с мои ноги. Золотая наковальня в языках пламени растянулась на его груди между пластами мышц. Белая борода спускалась до пояса, и в ней проблёскивали рыжие подпалины. Вместо глаз у незнакомца тлели два уголька, в которых кто-то забыл погасить жар.

Он стоял на моей стене, на моей плите, посреди моего моря души. И осматривался с видом покупателя, которому в целом нравится дом.

— Тысячи лет, — сказал старик, и голос у него оказался глубокий, со звоном остывающего металла. — Тысячи лет я горел и ждал. И судьба привела меня в такой… любопытный сосуд.

— Обычно гости сначала стучатся, — сказал я, поднимаясь на плиту. — Вы кто и по какому вопросу?

Старик повернулся и оглядел меня с головы до ног: так смотрят на инструмент перед работой.

— Дерзкий. Это хорошо: дерзость означает крепкую волю, а крепкая воля означает крепкий сосуд, — он сложил руки за спиной. — Моё имя ты мог слышать разве что в легендах, мальчик. Вульфрам. Первый кузнец, первый повелитель огня этих земель и основатель Секты Пылающего Горна.

Ну вот, приехали.

Я стоял на собственной плите, и в голове со скрипом ворочалась старая история. Броулстар рассказывал мне об этом во время испытания, триста лет назад: Пламя Фиолетовой Бездны требует вечного топлива, и топливом ему служит человеческая душа.

Так как душа является бессмертной, и поэтому может гореть вечно.

Для пламени же, которое было у меня, топливом служила душа основателя, добровольно отданная ради силы секты. Хорошая легенда. Я ещё тогда мысленно снял шляпу перед стариком, который на такое решился.

Выходит, всё это время я таскал в себе огонь с постояльцем внутри. Основателя древней секты, законсервированного в собственном пламени, как чайный гриб в стеклянной банке.

— Вульфрам, значит, — сказал я. — Ага. Тот самый, который отдал душу в топливо ради будущего секты. У вас там, небось, и памятник стоит.

— Семь памятников. — Старик усмехнулся в бороду. — И все семь лгут.

Он шагнул со стены и пошёл по воздуху над плитой, по-хозяйски разглядывая опустевшие фиолетовые чаши обоих морей. Потом поднял голову к тусклой сети созвездия, где рядом с алой точкой гримуара горел очаг в груди Монарха.

— Вода, — он загнул палец. — Кровь. Огонь. — Старик остановился и всмотрелся в тёмную глубину Второго моря, туда, куда я и сам после этой ночи старался лишний раз не заглядывать. Там, на самом дне, мне временами мерещился жёлтый отсвет. — И хаос. Четыре стихии в одном вместилище. За все мои тысячи лет я видел подобное дважды, и оба раза это были далеко не люди.