Первая рыбка легла на плиту кожей вниз. Ш-ш-ш. Я придавил её на пару секунд лезвием ножа, чтобы кожа прижалась и не пузырилась, и отпустил. Край побелел, потом начал золотиться. За ней вторая, третья, четвёртая, сколько поместилось. Запах жареной рыбы над мёртвыми горами казался чем-то неприличным. Как музыка на кладбище.

Пока рыба доходила, я занялся грибами. Алхимический Котёл вышел из перстня и встал рядом, на соседний плоский камень, под которым я подвесил второй язычок Пламени. Плеснул каплю масла, бросил два зубчика сушёного дикого чеснока из коробки со специями, выложил грибы шляпками вниз, присыпал солью и накрыл крышкой. Огонь под дном убавил до самого слабого. Пусть пекутся в собственном соку, им спешить некуда.

Водоросли я промыл в ручье, ошпарил кипятком из кружки, и они разом стали ярче, будто их включили. Нарезал их на ленты и заправил маслом с солью. Семечки Магды прокалил на краю плиты, пока они не затрещали и не запахли орехом, и высыпал сверху. Не хватало кислоты. Я порылся в коробке, нашёл на дне три сушёных красных плода, ещё деревенских, размял один пальцами и втёр крошку в водоросли. Пахнуло кислым и летом.

Рыбу перевернул. Кожа отошла от камня целиком, золотая, в косых полосках, и захрустела, когда я ткнул в неё ногтем. Вторая сторона схватилась за минуту. Я снял первую партию на чистый камень и положил вторую.

Рид смотрел на рыбу с таким лицом, словно на ней написали его имя.

— Горячо.

Он моргнул. Это ничего не меняло.

Крышку с Котла я поднял, и оттуда ударил пар с запахом чеснока. Грибы осели, потемнели и плавали в собственном соке. Я подцепил один, откусил край. Сок брызнул на язык, горячий, с той самой сладостью, что была в сырой мякоти, только теперь её подчеркнул чеснок и соль. Съедобно. Более того, вкусно.

Вторую партию рыбы я перевернул, дождался, пока захрустит кожа, и снял следом за первой.

Импровизированный стол разместился на двух плоских камнях: восемь поджаристых рыбок, томлёные грибы в котле, водоросли с семечками и кружка студёной воды. В перстне на этот случай нашлись две деревянные миски.

От первой рыбки я отломил кусочек, остудил и разжевал. Мясо оказалось сладковатым, и за следующие несколько вдохов язык с горлом сохранили чувствительность. Оценка Кулинара полностью подтвердилась.

Остальное мясо я снял с костей, как делал для Рида ещё на острове, и положил в его миску. Он ткнулся в неё носом, замер, и я подумал было, что ему не понравилось. Потом Рид закрыл глаза и начал есть. Медленно, не отрывая морды, с тихим урчанием на каждом куске. Так он ел только тогда, когда действительно проголодался и еда того стоила.

Я взял свою.

Кожа хрустнула под зубами и рассыпалась крошкой, а под ней мясо оказалось белым и таким нежным, что отходило от хребта целыми пластинами. Оно было чуть сладковатым, чуть напоминало сига и таяло на языке. Соль подчёркивала, масло смягчало. Я обглодал хребет до последней косточки, отложил его в сторону и взял вторую.

Грибы после рыбы пошли как отдельное блюдо. Горячие, с чесноком, они исходили соком при каждом укусе, и я ловил его губами, чтобы ни одна капля не пропала зря. Водоросли хрустели вместе с семечками, а кислинка от плода оживляла всё разом и просила ещё рыбы. Я взял ещё рыбы.

Месяц. Месяц лепёшек, каменных, как подошва, и рыбы, вяленой до состояния верёвки. И вот я сидел у озера, ел горячее, обжигал пальцы и понимал, что вкуснее ужина в жизни не пробовал. Хотя нет, пробовал. Но тот был на другом свете и в другом теле, так что не считается.

Рид доел свою порцию, вылизал миску до блеска и посмотрел на меня.

— Мы же договаривались. Нормы.

Он посмотрел ещё раз.

Я отдал ему вторую рыбку, а следом и третью. Нормы кончились ровно там, где началось озеро.

Привычной энергии в еде не было. К этому я был готов, потому что Кулинар ещё до плиты не нашёл в рыбе ни искры. Рыба здесь была рыбой, грибы грибами, и наедаться ими следовало по-простому, как в прошлой жизни, без всякой культивации. Пробные крошки на языке это подтвердили, и я закрыл вопрос.

Но где-то на третьем куске я перестал жевать.

Где-то за пределами слуха кто-то задел струну. Тонкую, натянутую до звона. Звук был таким, что ушами его поймать не получалось, зато он отдавался в зубах, в костях и в чём-то ещё более глубоком, чему я даже названия подобрать не мог. Я замер с рыбой в руке и прислушался. Струна отозвалась снова, тише, и ушла.

Рид поднял морду от миски и посмотрел на меня. Он ничего не заметил.

Я откусил ещё. Струна. Опять.

При этом с телом творилось что-то хорошее. Усталость месяца сходила с плеч, будто её смывало тёплой водой, в ногах появилась лёгкость, и даже плечо, которое всё это время ныло от когтей Рида, притихло. Каналы при этом молчали. Ничего по ним не текло, ни тепла, ни холода. Сила приходила откуда-то ещё и ложилась в мышцы напрямую, минуя всё, что я знал о культивации.

Я заглянул внутрь. Оба моря лежали на дне, как и час назад, вода стояла ровно, а звёзды тлели вполнакала. Но на самом дне, там, где воды почти не осталось, что-то дрожало. Я не видел этой дрожи и не чувствовал её кожей, как чувствуешь рябь. Я просто знал, что она есть, как знаешь, что за стеной работает мотор, хотя стена толстая и звука нет.

Что за ерунда?

Я вслушивался и пробовал зацепить эту дрожь волей, как цепляют рыбу подсечкой. Ничего. Она была и ускользала.

Тогда я зашёл с другой стороны. Отломил кусок побольше, увёл внимание вниз, на дно первого моря, и только после этого разжевал и проглотил. Струна отозвалась почти сразу, а дрожь под водой стала отчётливее, будто мотор за стеной прибавил оборотов. Я повторил то же самое с грибом и получил слабый, но такой же отклик. Три проверки подряд дали один ответ, и лежал этот ответ у меня в миске.

— Хозяин!

Голос Вульфрама ударил из глубины так, что я чуть не выронил рыбу. Обычно старик ворчал. Сейчас он орал.

— Хозяин, что ты сейчас сделал⁈

Я закрыл глаза и ушёл вниз.

Вульфрам стоял на нижней ступени дворца, у самой воды, и смотрел в неё, как смотрят в колодец, откуда только что кто-то ответил. Дина проснулась. Она ползала у самого берега, скребя панцирем по дну, тыкалась мордой в воду и клацала зубами, будто пыталась ухватить кого-то невидимого.

— Что это? — спросил я.

— Ты мне скажи, — старик даже не повернулся. — Я сидел, следил за черепахой. Всё было тихо. А потом в море вошло… оно, — он повёл рукой над водой, и жест получился беспомощным. — Оно не должно входить.

— Я ужинал, — сказал я. — Рыба, грибы, водоросли, всё из этого озера. По каналам при этом ничего не проходило, сила поступила сразу в мышцы.

Старик медленно повернулся ко мне, и угли в его глазницах вытянулись в две щели.

— Хозяин, ты знаешь, из чего сделана небесная сеть?

— Из узлов и нитей. Звездочёт показывал.

— А между узлами что?

— Ничего.

— Вот именно. Ничего. Пустота, — Вульфрам наконец посмотрел на меня, и угли в его глазницах горели так, как не горели даже в нашем бою. — Она растворяет всё, что в неё попадает, ты сам видел на кристаллах. Она не течёт по каналам, и за всю историю ни один практик и ни один зверь её не усвоил. Так сказано во всех трактатах, какие я прочёл за тысячи лет, и это единственное, в чём они друг с другом ни разу не спорили, — он ткнул пальцем в воду. — А сейчас она входит в твои моря. Из рыбы. Из жареной рыбы, будь она неладна!

Дина фыркнула, и по глади разошлись круги.

— Ты уверен?

— Я тысячи лет просидел внутри пламени, которое горит на стихии Хаоса. Уж что такое Пустота, я отличу от воды в луже. Ты её почувствовал и ты её усвоил. Этого не бывает. Никогда не бывало.

Я вынырнул на берег и открыл глаза. Рыба в руке остыла. Кот сидел напротив и ждал, когда хозяин перестанет пялиться в никуда.

Так. Давай по порядку.

Это место жрёт любую силу, которую сюда приносят, кристаллы это доказали. Зато рыба здесь родилась и выросла на том, чем пропитано всё вокруг, поэтому её мясо стало дорогой внутрь, как когда-то стала ею шурпа. Куда ведёт эта дорога в обход каналов, я пока не понимал.