— Когда кончится? — крикнул я.

— Часа через три. Если я опять не вру.

На втором часу Тихон, сидевший у моих ног, начал смеяться.

— У нас на тракте… — Он захлебнулся ветром и начал заново: — У нас на тракте под такой дождик шапку снимали! Слышишь, Червин? К деньгам, говорили! Кто больше вымок, тот и богаче!

Он хохотал, пока не сел голос. Дальше смеялся уже без звука, одними плечами, и руки у него тряслись. Я дал ему отсмеяться и только сделал щит над ним еще чуть толще.

Ветер к третьему часу не ослаб. Щиты в рядах истончались у всех, и там, где недавно стояла сплошная стена, теперь проходил ливень. Свой я удерживал прежним, но тратил на него уже вдвое больше, чем в начале.

Потом чей-то щит погас совсем. Соседи сдвинули свои, а хозяина втащили к себе за спины.

Фома стоял посреди ливня, где не устоял бы никто из нас, и негромко пел что-то протяжное. Смотрел при этом на Тихона. Капли шли сквозь него и били в камень. Петь он на самом деле умел, и в другой день я бы, наверное, даже послушал.

— Не морщись, Александр, — сказал он между куплетами. — У меня, в отличие от тебя, хотя бы слух есть.

Шторм ушел только еще через два часа с небольшим. Стена воздуха сдвинулась вверх по склону и утащила ливень за собой.

Тихон встал последним из Кругов. Роман поднял колонну без передышки, и мы пошли дальше.

За склоном лежало плато. Ровный камень до самой дымки, без единого выступа, и по нему свободно гулял ветер.

Привала не было очень долго. Укрыться от ветра тут было попросту негде. Круги шли пешком, цепочкой. С точки зрения обычного человека — довольно быстро, но для тех, кто летел, это был просто черепаший темп.

Интересно, как Роман до сих пор не принял решение их бросить? Думал сохранить хоть какой-то имидж для группы и потом для приставов Коллегии? Вполне возможно.

Молчание в цепочке было полное, потому что на разговоры не оставалось ни Духа, ни воздуха. Плато все не кончалось. Вера то и дело обходила Кругов и каждому заглядывала в лицо, проверяя состояние.

В какой-то момент до меня дошла эта жутковатая ирония: те, кто на Смоленске-2 могли быть главами крупнейших родов, и кто на Орле-Мирном-4 были еще на очень хорошем счету везде, куда бы ни пошли, сейчас прямо на моих глазах в буквальном смысле погибали от дождя.

Плато дважды резали сухие разломы — без лавы на дне, но слишком широкие для прыжка. Перелетать их приходилось всем, и хотя Кругов Сферы брали с собой, скорость движения означала более быстрый расход Духа на защиту. После каждого перелета щиты над Кругами становились еще тоньше. Я шел за ними и прикрывал тех, у кого свои гасли совсем, но цепочка растянулась шагов на сорок, и на всех моего щита не хватало.

Тихон шел в цепочке последним, прямо передо мной. Я не сразу заметил, что за весь переход он не рассказал ни одной байки и даже через левое плечо ни разу не сплюнул.

Наконец показалась гряда. Первые камни за все плато, по которому мы шли уже пятый день. Россыпь валунов в рост человека, и Роман дал привал возле них.

Тихон дошел до ближнего валуна и сел рядом со мной, привалившись спиной. Щит над ним истончился до пленки. Я подвинул свой, накрыл его и ничего не сказал.

— Левая ладонь чешется, — сказал он шепотом, потому что голос после шторма к нему так и не вернулся. — Знаешь, к чему это, Червин?

— А правая к чему?

Он хмыкнул, посмотрел на ладонь, пошевелил пальцами. Я ждал ответа спокойно, потому что думал, что он тянет паузу, как любил перед концом байки. Но он все не отвечал. Потом я все-таки посмотрел на него духовным зрением.

Тихон сидел как сел, с ладонью на колене, и смотрел перед собой. Дух в его Кругах не двигался. Сердце не билось. Я тряхнул его за плечо. Голова качнулась и осталась свисать набок. По спине прошел холод — он умер, пока я ждал конца байки.

Ни раны, ни крови. Последнее, что у него оставалось, ушло на щит, но на воздух уже не хватило. От жара я его закрыл, но дышать за него мой щит не умел. Я сидел в двух ладонях от него. Одиннадцать Чар, Крушитель за плечом, щит над его головой… И что я мог со всем этим сделать?

Вера, кажется, поняла, что случилось. Положила пальцы ему на шею, подержала и убрала. Потом закрыла ему глаза, говоря:

— Тихон, двадцать седьмой час светлого…

На последнем слове голос у нее сорвался.

Агата присела перед Тихоном на корточки и разглядывала его с любопытством, близко. Трогать его она не стала. Я ей не мешал.

До ближайшей трещины с лавой отсюда было слишком далеко, и нести его туда через все плато Роман бы не дал, так что оставалось пламя. Я уложил его у валуна и зажег на ладони алый огонь. Пламя съело тело быстро — в нем почти не осталось влаги.

— Он мне, между прочим, средний проспорил, — сказал Игорь. — Спорил, что дойдет.

Никто не засмеялся, он сам тоже. Просто постоял, потом загреб ладонью немного пепла и развеял по ветру.

Дольше всех стоял перед истлевающим силуэтом Паша. Молчал, ничего не говорил. Потом вздохнул, глянул на меня со странным выражением — то ли разочарованием, то ли обидой — и ушел.

Я развеял остатки пепла по ветру. Сел, прислонившись к скале. Удар кулака подорвал ее край, отправив в воздух веер шрапнели. На меня покосились, но никто из оставшихся шестидесяти трех человек (бои со Зверями в суровых условиях постоянного выживания и сами эти условия скосили уже треть группы) ничего не сказал.

Хватит… Больше не хочу терять своих, ни одного. Кто следующий? Я ведь мог нести Тихона телекинезом, как Агату по уступам, и Духа на это ушло бы меньше, чем на один взмах Крушителем. Но он не просил, а я не предложил. Он сел рядом со мной, под мой щит, и я все равно его не удержал. Ради чего вообще я здесь?

Взялся за древко Крушителя и сжал его так, что скрипнул наруч. Десятая Чара на этот раз молчала.

— Идем, — сказала Лена.

Колонна уже уходила от гряды. Фома висел над камнями в шаге от насыпи, и молчал. Он не двинулся с места и тогда, когда я прошел мимо.

За плато начались настоящие горы, а вместе с ними усилились грозы. По карте Антона последний отрезок дороги лежал там, где нижние три километра неба не затихали вообще никогда. Станция потому и висела на четырех, чтобы быть выше гроз.

Мы вошли в них на перевале, в узком седле между двумя пиками, где ветер разгонялся, как в трубе. В седле Роман остановил колонну, и хвост подтянулся к голове.

Молнии били без перерыва, по нескольку разом — в склоны, в тучи, друг в друга. Дымка здесь была черная. Гром шел сплошной, без пауз. Расслышать друг друга можно было только вплотную.

— Я вперед, — сказала Лена Роману. — Гляну, есть ли проход за гребнем.

Роман поморщился непонятно чему, но кивнул. Отговаривать никто не стал. Все с первого дня привыкли, что вперед она ходит одна, и за все это время ошиблась один раз, на полдня.

Она ушла низко над камнем и через минуту пропала в дымке. Мы двинулись следом.

Буря крепла. Ветер бил стеной, как в тот шторм на склоне, только здесь он не кончался. Сфер сносило на метры. Круги ползли по склону, цепляясь руками за камень.

Тучи впереди на миг разошлись, и я увидел Лену. Маленькая фигура далеко за гребнем, над пустотой, где ветру уже ничто не мешало. Порыв ударил в нее сбоку, и щит сложился. Ее швырнуло и поволокло вниз, за край.

Я рванул за ней, ни о чем уже не думая. Но меня начало сносить тоже. До гребня было с километр, и расстояние сокращалось слишком медленно. Ни телекинез, ни восприятие так далеко не доставали.

За гребнем открылось ущелье, полное туч. Лены я в нем не увидел. Кричал ее имя, пока не понял, что за громом не слышу себя даже с усилением голоса Духом.

Я не успел. Сфера шести Кругов, быстрее и способнее всех, кого я видел в этом рейде, и ее унесло за три удара сердца…

— Стоять здесь я не дам, — сказал Роман, когда я вернулся на перевал. — За несколько часов на этом перевале ляжет половина отряда. Мы идем к маяку.

— Я буду искать.