Вот так, значит…

Кроны подо мной раздались, и это я услышал раньше, чем что-либо понял. Между мной и полосой прошло черное. Вирр выскочил из леса на жгутах пламени, под самый удар.

Я его не звал. Связи не было с той минуты, как он ушел под кроны. Все это время он, выходит, шел к нам низом, скрываясь в том числе и от меня, чтобы я не отправил его обратно.

Крупный заметил его раньше меня, я прочел это по его лицу. Но полоса уже шла, и остановить ее он вряд ли мог — слишком много в ней было энергии.

И вот, спустя бесконечно долгий миг, полоса вошла Вирру под ребра и вышла с другой стороны, потеряв импульс и сместившись с траектории, в итоге промелькнув мимо меня.

Пламя под лапами Вирра погасло, он сложился в воздухе, огромный, тяжелый.

Агата сорвалась с него, но не вниз. Вверх, одним прыжком, крупному прямо в лицо. Как ей удалось это с середины падения, я не разобрал, и смотреть на нее мне было некогда.

Вирр падал сквозь кроны и ломал их. Треск шел снизу долго, ствол за стволом, а потом ударило о землю так, что вздрогнул воздух.

По связи пришла боль, огромная и пугающая, и я принял ее целиком, потому что отпускать было нельзя. Но она не гасла. Значит, жив.

Огонь под ногами наконец выровнялся. Я поднялся на пару метров, обратно на их высоту, и восприятие вернулось вместе с высотой. Лес внизу оно показало сразу, а в лесу черное пятно, которое еще шевелилось.

Связка обошлась им обоим очень дорого, это я почувствовал сразу, едва снова смог чувствовать. Эфир у крупного осел, у раненого тощего его почти не осталось.

Вот чем оборачивался их коронный удар. Двое сводят Эфир в одно, и после этого у них не остается ничего. Опасно это, если разобраться, только в том случае, когда противник такой удар переживет.

И это был как раз тот случай.

Агата перебралась крупному на спину, со всей своей огромной физической мощью обхватив его руками и ногами. Когти ее впились ему в плечи, в том числе в обожженное, зубы вцепились в горло, и если бы он вовремя не подставил под них металлическую пластину, сейчас уже был бы мертв.

— Слезь!

Он ударил назад локтем, окутанным сталью, и оторвал ее от одного плеча, но за второе она удержалась.

Второй удар он нанес затылком, тоже покрытым металлом, ей в лицо, и что-то хрустнуло. Кровь у нее пошла носом, темная, почти черная в ночи, и закапала ему на серебряный ворот.

Когти вошли ему в куртку глубже, серебряное шитье на плече потемнело.

«Держу», — передала Агата по нити.

— Держи.

Я пошел на тощего, раненого и пустого. Он поднял руку, от катушки ко мне потянулась нить — одна и тонкая. Эфира в ней не хватило бы уже даже на порез.

— Не по…дходи!

Кровь на губах мешала ему говорить.

Алое пламя поднялось на ладони само, за один вдох. И я вложил его в упор, в ту рану, куда до того входил Единый.

Он умер сразу и без крика, Эфир вокруг него разошелся. Катушка на поясе раскрутилась в падении, серебро потянулось за ним вниз длинной светлой нитью. Кроны закрыли его почти сразу.

Крупный развернулся ко мне с Агатой за спиной, изо всех сил пытаясь стряхнуть беловолосую бестию. Агату уже облепил металл, впиваясь в плоть мириадами укусов, но она не прекращала держаться, буквально выгрызая мне драгоценные мгновения, и этого оказалось достаточно.

Крушитель вонзился ему в левый бок, который он не мог закрыть. Секира пошла тяжело, всей своей массой, а Духа я вложил в нее столько, сколько нужно, чтобы она не свернула с пути.

Щит из стружки без Эфира был уже просто пылью и не удержал шестьсот килограммов стали. Крупный пошел вниз следом за братом двумя половинками.

Агата отпустила его в воздухе в момент удара и упала сама. Я поймал ее за руку, покрытую кровью. Не отпуская ее, нырнул вниз, к черному пятну под кронами.

Связь тянула вниз и чуть к востоку. Там кроны были проломлены насквозь, в дыре стояла серая муть с дымом. Я пошел в нее, доламывая плечами ветки, которые Вирр только надломил.

Он лежал на боку в яме от собственного тела. Шерсть слиплась, кровь темным пятном расползлась по мху. Дыхание частое и мелкое, одними ребрами. Крушитель я снял с плеча и воткнул шипом в землю, чтобы не мешал. Встал рядом с ним на колени. Ухо с давней зазубриной дрогнуло, желтый глаз нашел меня, хвост один раз ударил по земле, подняв мокрую хвою, и лег обратно.

Узнал. Он бы узнал меня и с закрытыми глазами, но от этого удара хвостом внутри что-то разжалось, хотя разжиматься было рано.

Полоса крупного прошла под ребрами. Насквозь, благо не разделившись обратно на пыль, иначе это точно было бы смертельно. С ближнего бока дыра была шириной с ладонь, с дальнего — в три и со рваным краем. Эфир, который я чувствовал в нем еще в воздухе, исчез после смерти крупного, что было, пожалуй, единственной хорошей новостью.

Однако лечить я не умел. Чужое тело изнутри умел только ломать и умел это, надо признать, очень хорошо, но собрать обратно не умел.

Прижечь полностью алым пламенем? Рана сквозная. Прижигать ее по всей длине — значит спалить Вирру все внутренности в районе сердца, что было тоже гарантированной смертью.

Тащить к людям было некуда. Тех, кто их лечит, здесь не водилось, и тем более вряд ли кто-то взялся бы лечить Зверя. Оставалось надеяться только на его собственную регенерацию и на аккуратные прижигания ключевых сосудов, но из-за того, что Вирр был Зверем и сам обладал стихией пламени, его тело было невероятно устойчиво к огню, и такие маленькие вспышки его плоть вполне могли не взять.

— Тихо, тихо, — сказал я и положил ладонь ему на лоб, между ушами. — Лежи.

Он и не думал вставать. Смотрел на меня снизу, и в этом взгляде было удовлетворение от того, что он помог мне, а также что-то, слишком похожее на смирение.

— Держись. Я сейчас что-нибудь придумаю. Обещаю тебе, придумаю.

Сам себе я не верил. Придумывать было не из чего.

От него по связи пришло тепло, широкое и медленное, каким он встречал меня, когда я возвращался откуда-нибудь целым. Он меня успокаивал. Лежал с дырой под ребрами и успокаивал меня. На глазах выступили слезы. Все не могло закончиться вот так, но я просто не видел иных вариантов.

Агата села рядом. Лица ее я не видел, она смотрела на рану, белые волосы закрывали испачканную кровью скулу.

«Жив?», — передала она по нити.

— Жив. Пока жив.

Я приподнял ему голову, чтобы морда не лежала в грязи. Голова весила с огромный мешок зерна, но он не помог мне ни одной мышцей.

От шерсти у его морды пахло дымом и мокрой хвоей. А под этим шел тот запах, который я знал давно. Щенячий, молочный, никуда не девшийся за все годы.

Его мать умерла, закрывая меня собой. От нее остался только он, слепой комок, который помещался в двух ладонях. Кормить его было нечем. Ни молока, ни мяса, ни людей, знающих, как выкармливают волчат.

Я тогда резал себе руку и давал ему кровь. Он пил, захлебываясь, засыпал у меня на груди и просыпался голодным.

Он вырос на моей крови. А по всем законам, о которых я потом читал, должен был сдохнуть от такой кормежки на первой неделе. Зверю нужно было не только молоко, но и Звериный Дух. Но он вырос до пяти метров в холке и сейчас грел меня по связи все тем же теплом.

Моя кровь в нем осталась, я это знал. Это чувствовала черепаха-Демон и объяснила мне, как могла. Как и я, Вирр был в каком-то смысле гибридом Зверя, Практика и Мага, потому что выпил мою кровь, в которой уже была энергия искры Звездного.

Скорее всего, поэтому же Агата признала в Вирре своего близкого, ведь такая комбинация энергий означала потенциал для становления Дьяволом.

Можно ли было использовать это, чтобы спасти Вирра сейчас? Возможно. За те минуты, пока он дышал мне в ладонь, я перебрал все, что у меня было. Думал, пытался прикидывать варианты, как и всегда.

«Что с ним делать?» — Агата спросила это очень тихо, тише, чем спрашивала обычно.