Воздух над обрывом стал мне опорой. Камень — тоже. Ветер с воды, закат, соль на губах — все это. Встань я сейчас и шагни за край, точно не упал бы. Не потому, что полетел бы. Здесь просто не было места, где я мог бы не стоять.

Исток по-прежнему давал заземление Духа, и от него ничего не убыло. Но эта, одиннадцатая Чара давала другое. Меня самого. Мою основу. Мои корни. Все их и каждый.

В груди вдруг стало тепло. Искра, потухшая до незаметности, исцелив меня от заражения черным Духом, на возвращение которой я перестал надеяться, вспыхнула снова, раздутая открытием одиннадцатой Чары. Пока что малая, с горошину, но куда более тяжелая и… моя.

А еще не особо ярко, но очень настойчиво и старательно пышущая чистым Эфиром. Немного подумав и до последнего сомневаясь, что такое возможно, я раздул искру Духом, и Эфир в ней распространился наружу, окружив мое тело.

По сути, это была просто пленочка из энергии Магов стадии Зарождения Звезды. Я не мог и надеяться на то, чтобы применять Эфир в бою. Но покрытие тела Эфиром и объем энергии внутри этой пленки могли помочь мне создать видимость того, на что я не мог и надеяться. Сферы.

Имитировать Круги уже было абсурдно. Моя сила на одиннадцати Чарах в разы превышала даже Мага Девяти Кругов, а в мире второго эшелона и Восьмые находились под присмотром. Следующим шагом должна была стать имитация Сферы, но, как Практик, я не мог сымитировать Эфир.

До этой минуты. Больше не раздумывая, закрыл глаза и схлопнул пять оставшихся Колец в одно, а затем разорвал резонанс с Ладой и Лелей, державшийся с самого прорыва на Ядро.

Теперь в моем теле больше не было Кольца, которое, по сути, тоже было лишь костылем. Осталась лишь искра. И это, надо признаться, было почти столь же освобождающе, как психологическое освобождение перед открытием одиннадцатой Чары.

Любой Маг, окажись он здесь, увидел бы человека, внутри которого скрывался мощный Эфир. На какую именно Сферу, шести или семи Кругов, я тянул, сказать было сложно. По чистому объему уже было больше, чем у Сферы семи, но в бою один на один встречаться с такой мне все-таки не хотелось бы.

А еще, как самая настоящая Сфера, я больше не нуждался в поддержке телекинезом или пламенем, чтобы парить в воздухе. Правда, в моем случае это работало немного по другому принципу, но это уже тонкости.

Понимание того, что могу поднять ногу и наступить прямо в воздухе на невидимую ступеньку, существующую лишь для меня одного, было совершенно поразительным. Со стороны это тоже был бы просто полет Сферы. Еще один плюс в копилку моей легенды.

Я довольно хмыкнул.

— Гордишься собой? — раздался голос из-за спины.

Вздрогнув, я развернулся на месте, вкидывая телекинезом в руки секиру.

Он висел над самым обрывом, в двух шагах от меня, в пустом воздухе. Седые волосы, собранные в хвост, темная одежда без единого знака, руки сложены на груди. Тот же тяжелый и внимательный взгляд, что и в небе перед островом.

Глава Черной Кости. Живой.

Меня отшатнуло прежде всякой мысли.

Он не шевельнулся. Посмотрел на Крушитель, потом на меня и улыбнулся.

Я ударил, не дав ему сказать что-либо еще. Крушитель пошел сбоку, в шею, как и тогда в зале, и пролетел будто сквозь дым. Ни звука, ни сопротивления. Тягой я едва удержал секиру.

Он даже не качнулся. Стоял на том же месте в воздухе и глядел на меня с выражением, с каким глядят на ребенка, сунувшего палец в свечу.

— Кто ты такой? — спросил я настороженно.

Сейчас, когда первый момент шока прошел, пришло осознание, что он не излучал ни капли Духа, и восприятие в прямом смысле показывало на том месте, где он стоит, пустоту. Так что-либо он вдруг научился использовать Единый и стал бестелесным, либо…

— Можешь звать меня Фомой. — Его голос был тот же, что и над лампой: низкий и мягкий. — Главой, к сожалению, уже не выйдет: ты сам об этом позаботился. А другого имени у меня нет.

— Я спросил, кто ты.

— А ты как думаешь? Вид у меня, согласись, узнаваемый.

Он развел руками, показывая себя, но рукава при этом не шевельнулись. Ветер с моря шел плотный — я чувствовал его щекой, но на нем ветер не отражался никак.

Бред. Несколько дней без сна, бой, остров, прорыв, от которого еще гудело в теле, и вот голова дорисовала мне собеседника? Говорить здесь было не с кем. То есть это галлюцинация?

Только слишком уж она была реальной. С другой стороны, откуда я знал, насколько реальными кажутся иллюзии тем, кто их действительно видит?

— Ночи без сна, — сказал я, сам сомневаясь в своих словах. — Прорыв. Бывает.

— Бывает, — согласился он. — Только бред обычно знает ровно столько, сколько знаешь ты. А я знаю больше.

— Докажи.

— Охотно. — Он сложил руки за спиной, прошелся взад и вперед. — Ты до сих пор сомневаешься, было ли в моем мире, отмеченном «Домом» на карте в корабле, две звезды или одна. Так вот, там было две. Но это, на самом деле, не такая уж и редкость. Естественным образом у таких парных звезд очень сложно возникнуть обитаемым планетам, но если помогут Маги, то все возможно. И если что, мир Агаты и мой «дом» — это разные планеты.

Я вдруг действительно вспомнил именно две звезды рядом с «Домом». Была ли это причуда самой иллюзии? Или?..

— Тогда что ты такое?

— Я сам не до конца понимаю. — Он снова развел руками, чуть наклонил голову, и хвост седых волос лег ему на плечо. — Думаю, это из-за твоего последнего удара, в зале — того, что меня убил. В тот момент моя техника, а значит, и мой разум, через артефакт Империи еще была связана с тобой. А Единый, который ты вложил в удар, замкнул цепь. На краткую секунду между твоим разумом и моим была открыта широкая дорога.

— И ты… — я попытался подобрать слово, — пробрался в мой разум благодаря лампе?

— Артефакту Империи, — сказал он. — Это все-таки не просто лампа. Миры третьего эшелона, помимо прочего, используются в качестве хранилищ для особо ценных артефактов, которые там прячут, как в кладовках, чтобы точно не нашли. Но сейчас о ней я знаю, к сожалению, меньше, чем хотел бы. Как и обо всем, что знал… настоящий я. Клочки. Его память досталась мне рваной, кусками, и целого из них не собрать.

— А обо мне?

— О тебе я знаю все. — Он улыбнулся, и улыбка вышла странной, явно не принадлежащей Главе, с совершенно иными эмоциями, а потом его лицо исказила непонятная гримаса. — Все-все! Про Наташу, и как ты ей обещал вернуться. Про Фаю, и как ради тебя она себя едва не убила и как ты до сих пор этим терзаешься. На самом деле я помню даже больше, чем ты. Например, помню детдом в Мильске, куда тебя отдал тот старикан. Воспоминания такие расплывчатые, неясные. Ну и не удивительно, тебе ведь было сколько? Полгода?

Внизу у воды Вирр поднял голову. На меня, не на него. По связи к нему шло то, что во мне сейчас творилось, и он не понял откуда. Агата сидела рядом с ним и смотрела на закат. Ни он, ни она не чуяли на обрыве никого, кроме меня.

Значит, только я его видел. Человека, которого убил.

— Ты меня убил, — сказал он, будто прочел это. Хотя, что это я? Разумеется прочел. — Обидно, согласись. Полтораста лет на той планете, и все кончилось от секиры мальчишки, который даже не понял, что сделал. Так что я буду отравлять тебе жизнь и параллельно справляться со скукой. Делать мне все равно больше нечего.

Он подошел на шаг. Ближе прежнего, но я не отступил — отступать от пустоты было бы глупо.

— Начнем с простого, — сказал он. — Посмотрим, насколько ты крепок вот тут, — и ткнул пальцем мне в голову. — Для разогрева пройдемся по фактам. Ты бросил клан. Люди, которые пошли за тобой в бой и на смерть, сидят теперь во дворце Кавелиных на птичьих правах и ждут, когда за ними прилетят. А если за ними не прилетят, их будет ждать остаток жизни в состоянии «и что делать дальше?» Ты сломал им жизни, затянув в свои авантюры. Даже тем, кто не умер и не остался калекой.