— Я к Роману перейду, милый. Ты не обижайся, просто так спокойнее.

— Не обижаюсь.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Ты хороший. Но ты один, а он с людьми.

— Он с людьми, — сказал я, — пока они у него есть.

Она хотела что-то сказать, но не сказала. Клим молча ушел следом за ней, и сел у ящика Романа, спиной к стене.

Роман усадил Олега на место Виктора на следующем совете, и никто ничего не сказал, будто решение было принято давно. Ни Антон, ни десятники. Усталость в трюме стояла такая, что сил на споры уже не осталось.

Меня уважали, это я видел и знал. Но командовал Роман. Теперь полностью и безраздельно.

Фома стоял рядом со мной и глядел на Романа, потом просто сказал, без подколок:

— Этот Виктора посчитал еще на корабле. Просто ждал, когда он перестанет приносить ему пользу.

— Завтра выходим, — сказал Роман всем напоследок. — Готовьтесь.

Корабль лежал так же, на левом борту. Но крыша трюма провалилась внутрь, а по обшивке от люков до самой плиты тянулись бурые потеки кислоты.

Роман повел голову колонны на юго-юго-восток, как только рассвело. Лена в одиночку ушла вперед еще раньше — читать дорогу. Назад никто не посмотрел.

Я все-таки обернулся. Домом эта железная коробка, конечно, не стала, хотя четыре месяца я в ней ковал, спал и оттуда же провожал мертвых до трещины. Но, пожалуй, она заслуживала некого признания. К сожалению или к счастью, кислота доест ее за сезон.

За просевшей переборкой остался лист, столбики цифр, нацарапанные гвоздем по железу, и почти две тысячи черточек по погибшим. Потом я пошел догонять хвост, разминая на ходу правое запястье, пробитое когда-то шипом.

Хвост колонны отдали моим. Говорили, что стаи Вирра пугают людей в голове колонны, хотя я почти не сомневался, что Роману так просто было удобнее. Звери на дистанции, слабые при мне, а голова при нем. Так что мы с Вирром замыкали, и следить за теми, кто отставал, тоже выпало мне.

Щит я теперь не снимал вообще. У корабля от жара и ветра можно было перевести дыхание, но на марше прятаться было негде, и здешний Дух давил на щит со всех сторон сразу, без остановки.

Первые дни слились в один. Плита, черная и горячая даже сквозь сапог, потом трещина, в глубине которой тлело красное свечение лавы, потом каменный лес, серые стволы в дымке, и снова плита.

Ночь здесь тянулась тридцать пять часов, и почти каждую непрерывно шли кислотные дожди, от которых мы раньше прятались в корабле. Ночами мы поэтому двигались мало, от скалы до скалы, а остальное время пережидали под любым навесом, какой могли найти, и Сферы по очереди держали щиты над теми, кому не хватало своей энергии. Светили нам только зарницы да красная лава в трещинах.

До нормы не хватало двух тысяч четырехсот старших Камней, и добирать их приходилось на ходу. Это вышло проще, чем я думал, потому что стаи выгоняли Зверей прямо на колонну, под наше оружие, и останавливаться ради охоты не приходилось. Но с каждым днем сами сражения становились все более обременительными, потому что люди выдыхались от необходимости постоянно держать оборону от самого мира.

Камни шли в общие мешки. Каждый нес свою долю. Отдавать их моим Зверям большинство наотрез отказалось.

Сами стаи держались поодаль, в том же километре, какой Роман отмерил им еще полтора месяца назад. Кремнезубы шли клином, рогачи россыпью, трещинники ближе к разломам. Шипуны остались в своих топях, Вирр не стал их забирать с собой. Скальники кружили над остальными. Выше облаков ходили скаты, и раз в несколько часов один проваливался сквозь оранжевую муть, чтобы показать Вирру, где впереди обрыв или топь.

Со стороны это, наверное, выглядело дико. Сотня смертников бредет к станции Коллегии, а следом идет зверинец. Но это было необходимо.

У корабля стаи были чем-то за периметром, о чем можно не думать. Теперь они шли у нас за спиной, и привыкать к такому соседству людям пришлось уже в дороге. Некоторые прямо заметно нервничали, то и дело оборачиваясь на шагающие в отдалении туши.

Я отослал Вирра к стаям, чтобы он вел их сам и не подпускал к хвосту. Он ушел. Но уже через десять минут я почуял его в трехстах шагах сбоку, за гребнем трещины, где он крался вровень с колонной, кажется, уверенный, что ничего не замечу. Второй раз уже его не гнал. К темноте он просто шел рядом, махнув лапой на конспирацию: все равно стаи более чем успешно его слушались и держали дистанцию.

Агата шла при мне, как обычно в плаще с капюшоном. Тея плыла по воздуху у ее плеча и вертела головой на каждый шорох, а когда уставала, перебиралась к Вирру на загривок и зарывалась в шерсть.

Роман давал привалы редко и только там, где была хоть какая-то стена: под скалой или у края трещины. Говорил со мной на привалах в основном Игорь. Он садился рядом, вытягивал ноги и начинал, и остановить его мог разве что сон.

— Я у Антона спросил, долго ли еще до маяка. Говорит, это как Круги пойдут. Не посыплются, так дойдем быстро, а посыплются — он и гадать не хочет. Умный человек, даже обидно.

Я промолчал, но ему это никогда не мешало.

— А хвост Роман не бросит, ты не бойся. Стая нам необходима, чтобы добрать Камней, да и в случае чего их можно отдать нападающим Зверям как приманку. Но чем, кстати, стаю кормить, когда лес кончится? Они же жрут, Червин. Вирр твой вчера так на меня посмотрел, что я на всякий случай похудел.

— Они кормятся сами.

— Вот и я говорю, что сами. Главное, чтобы не нами.

Тихон на привалах устраивался с краю, у самого ветра. На одном из них рядом с ним оказался Круг из его бывшей десятки, у которого щит уже еле светился. Тихон подвинулся, растянул свой щит на двоих и тут же начал рассказ про медведя.

— Двигайся ближе, чего ты, — сказал он парню между делом. — Я под ним один все равно мерзну.

Мерзнуть здесь пока не удавалось никому. А я даже без духовного зрения видел, что щит у самого Тихона уже тонкий и что на двоих его хватает едва-едва.

Большинство в хвосте были Кругами, и на самом деле вопрос был не в том, доберем ли мы Камни, а в том, сколько Кругов вообще дойдет до станции. Их в отряде оставалось шестнадцать. Половина еще у корабля перестала летать, чтобы сберечь Дух на щиты.

Сфера скользит над плитой почти даром. Кругу каждый перелет через трещину обходился в какое-то количество Духа, которого и так едва хватало на щит и на то, чтобы здешний воздух вообще годился для дыхания.

Фома смотрел, как Тихон устраивает соседа под своим щитом, и улыбался. Глава так, наверное, не улыбался никогда — мягко и чуть виновато.

— Тихону Духа не хватит, — сказал он тихо, без всякой подколки. — До маяка не дотянет.

Что он прав, я видел и сам.

Под скалой, в единственном месте, куда не доставал ветер, отдыхали по очереди. Моя как раз подошла. Паша к тому времени уже был в дозоре — он уходил туда первым на каждом привале.

— Тихон, — позвал я, — иди под скалу. Сейчас моя очередь, но я все равно не усну. Постою с Пашей.

Он открыл рот, закрыл и посмотрел на своего соседа. Потом сплюнул через левое плечо, взял того за рукав и повел под скалу. Я ушел к краю плиты и встал в дозор.

Равнина кончилась стеной. Вблизи стена распалась на уступы — каменные ступени метров по тридцать высотой, уходившие в оранжевую муть.

Сферы ушли вверх быстро. Круги брали каждую ступень в два-три перелета, на время отдыха держась за уступы, потом сидели на кромке и ждали, пока вернется дыхание.

Расстояние между головой и хвостом росло с каждой ступенью, и к пятому уступу я уже не видел головы обычным зрением. Хвост растянулся на три уступа. Я шел по нижнему, последним.

Вирр вел стаи еще ниже, вдоль подножия, где кремнезубы искали пологий подъем. Агату я нес рядом телекинезом. Тея висела в двух шагах от нее и разглядывала стену.

Сначала я принял их за камни. Три десятка серых бугров по кромке уступа над хвостом. Потом один бугор расправил крылья — каждое шагов в пять.