Один из троих прошел мимо кузни. Молодой, весь в серой пыли, с копьем без наконечника. Кажется, его звали Кирилл. Щит у него еще дрожал. Я вышел в проход.

— Как? — спросил дрогнувшим голосом.

— Высший, — сказал Кирилл. — Мы его даже не почуяли. Половину положил сразу, Боря… он просто замер. — Он вздохнул. — Он ведь не боец, на самом деле. Против старших держался на силе воли, но тут…

Дальше я не стал спрашивать, и он пошел дальше к листу, больше ничего не сказав. У листа кто-то уже ставил черточки. Трое сели у переборки, рядом, и не разговаривали.

Я вернулся к горну. Жар из бочки бил в лицо, красный свет лежал на переборках, и все в отсеке было по-старому. Даже сапог кого-то из его десятки в углу.

Молот Бориса лежал на наковальне. Там, где он оставил его перед уходом. Рядом его же клещи, из двух прутьев. Заготовка в моих клещах успела остыть до вишневого оттенка.

Положил ее обратно в горн, влил Дух и стал ждать цвета. Светлого, почти соломенного. Он показывал мне его раз двести, и на этот раз я не пропустил. Вынул, положил, ударил.

Молот лег ровно. Раз, второй, десятый. Наконечник вытягивался под ним без синевы по краю. Я бил, глядел на цвет, и цвет держался.

Закалка вышла ровной. Я держал наконечник в кислоте ночного дождя, пока не перестало шипеть, и вынул серым, без единого синего пятна. Первый мой наконечник, который Борис оставил бы, а не выбросил. Но показать его было некому.

Я сел в углу, прислонившись спиной к переборке. Сжал закаленный Духом наконечник в ладони. Он еще не был заточен, так что не порезал кожу, но уже был достаточно прочным, чтобы выдержать все мои эмоции в этот момент. Обычный металл уже согнулся бы в трубочку.

Виктор возник в дверях, когда я вытирал руки. Широкий, в пыли, с клинком на плече. Поглядел на наковальню, потом на меня.

— Слышал уже? — спросил он.

— Слышал.

— Надо было тогда вмешаться. На совете. Я знал и промолчал. Это теперь на мне тоже.

Он ждал ответа. Торчал в дверях и, похоже, готов был ждать хоть до темноты. Ему было нужно, чтобы я сказал хоть что-то: хотя бы «да» или «нет», это было видно.

Сказать было что. Но Виктор пришел за словом, которое сняло бы с него вину, так или иначе. И даже если бы у меня было такое слово (а его не было), я бы не доставил ему такого удовольствия.

Так что ничего не сказал. Поглядел на наконечник против света горна. Виктор постоял еще несколько минут и ушел.

Роман, разумеется, не пришел. Олег заглянул в отсек один раз, поглядел на молот, на меня, на оружие в стойке у входа и ушел, ничего не спросив.

Заходили с заказами и за заказами, но я всех посылал. Как бы там ни было, я не мог и не собирался становиться местным кузнецом. У меня не было квалификации как минимум, да и цели были совсем иные. И если начистоту, мне хотелось показать всем, чем обернулось их бездействие.

Кузня была пустая. Горн гудел, тени лежали на переборках, молот Бориса лежал там же. Я сказал вслух, в пустой отсек:

— Я этого не забуду.

Сказал за себя одного, и голос в пустом отсеке прозвучал чужим, так что больше я ничего не произнес.

Тихон пришел, когда горн уже остывал. Без своей десятки. От нее не так давно осталось пятеро, и они теперь тянулись ближе к Виктору, чем к нему. Он опустился на ящик у входа, на свое всегдашнее место, и просто молчал, а я не мешал. Молчал, наверное, с час, что для него было почти подвигом терпения. Потом заговорил про Бориса:

— Он коню подкову выковал, на тракте еще, до всего. Хорошую подкову, на глаз, без мерки.

— А конь?

— А коня не было. Он подкову выковал, а конь еще не родился. Потом родился, вырос, и подкова подошла.

— Ты его на тракте знал?

— Нет, — сказал Тихон. — Но так было. Вот такой кузнец.

— Это худшая из твоих баек, — хмыкнул я.

— Настроения что-то нет, — вздохнул он.

Потом еще посидел, поглядел на молот и ушел.

Фома стоял у горна. Не помню, когда он там появился. Стоял, руки на груди, и глядел в остывающий жар. Ни слова про Бориса или Романа, вообще ни слова. Так он простоял до конца, пока я убирал заготовки и гасил горн.

Молот взял с наковальни аккуратно, двумя руками. Тяжелый, с отполированной рукоятью, перекаленный им с мастерством, до которого мне было еще учиться и учиться. Повесил на крюк над горном и там оставил.

Игорь нашел меня у кузни через два местных дня после смерти Бориса. Пришел один, без клинка на правку, и опустился на ящик Тихона.

— Одиночке тут долго не протянуть, — сказал он. — Ты это знаешь не хуже меня. Даже Сфере. Даже такой, как ты.

— К чему это?

— К тому, что мне тоже нужна пара. Моя десятка кончилась. Двое ушли к Виктору, остальные — к трещине. Предлагаю дальше охотиться вдвоем.

Я сказал да. Сразу, не раздумывая, что самому показалось странным. Раздумывать я привык, а сейчас даже не начал. Игорь, по-моему, ждал торга. Торга не было, но он его все-таки начал:

— Пополам, — сказал он на всякий случай. — Все, что возьмем вдвоем, — в зачет, потом пополам. Твой Зверь не считается.

— Пополам.

Охотились мы с того дня вдвоем. Вернее, вчетвером. Вирр шел с нами, Агата тоже, но Игорь на них почти не глядел. Глядел он на лес и делал это хорошо.

В первый же выход мы взяли двоих. Первого нашел я — за дымкой, у края кислотной топи. Да, тут, оказывается, бывало и такое. Панцирный, из тех, которые ели камень, только этот лежал в теплой грязи по самый щиток и не ел ничего — видимо, отдыхал. Топь вокруг него так парила кислотой с серой, что щит почти не помогал убрать с языка противный привкус.

Игорь пошел к нему по кромке топи, где грязь еще выдерживала. Легко, чуть пригнувшись, без щита, чтобы не тратить Дух до удара. Я шел следом. Вирр обходил топь с дальней стороны, где парило сильнее всего.

В лесу Игорь резко стал другим. Быстрый, легкий на ногу, и глаза переставали бегать, глядели в одну точку. Смелый ровно до тех пор, пока рядом была добыча.

Он вышел на старшего первым, шутил над ним вслух, пока тот разворачивал тушу, и ударил своей магией — чем-то средним между камнем и льдом — невероятно точно: туда, куда надо.

Но стоило Зверю лечь, как он изменился обратно. Глаза снова начали бегать, и он первым оглянулся на дымку, откуда мог выйти второй. Смелость у него была короткая, ровно на длину удара, но я почему-то сразу подумал, что это будет выгодное сотрудничество. Тем более Сфера шести Кругов в местных условиях была далеко не самым невыгодным союзником.

— Гляди, какой толстый, — хохотнул он, указывая на еще одного Зверя, что мы нашли через пару часов. Зверь и правда был больше средних этого вида процентов на двадцать. — Это же не Камень, это состояние. Ты справа, я слева, не жадничай.

Я шел справа. Зверь поднял голову из грязи, когда Игорь был уже в десяти шагах, и повернулся к нему. Игорь этого ждал. Но на этот раз он позволил атаковать мне, или, скорее, решил, что я тоже должен поучаствовать, чтобы было честно. Так что сам лишь отвлек его каменной с наледью скульптурой.

Мне этого было более чем достаточно, чтобы подобраться сзади и, прежде чем Зверь успеет отреагировать, развернуться или использовать Дух, обрушить обух Крушителя ему на лоб.

Зверь даже не успел понять, что произошло, как-то странно крякнув басом и рухнув на землю, раскинув все шесть ног по сторонам.

Камень он достал сам и не полностью телекинезом, а забравшись в глазницу рукой. Это ему, похоже, нравилось. Вытер кровь прямо о штаны, положил Камень в мешок, не разглядывая.

Третьего и четвертого мы взяли к концу светлого времени, у каменного леса, тем же способом. Вирр на этот раз не выдержал и вцепился Зверю в заднюю ногу еще до моего удара.

К вечеру в мешке было четыре Камня. На листе к нашим двум номерам приписали по двойке. Игорь простоял у листа, пока писали, и проверил, что написали верно.

— Единицу, — сказал он тому, кто писал. — а не палочку. Палочки для мертвых.

Тот исправил, конечно. Игорь отошел от листа довольный, впервые за день.