В последнюю ночь я не спал. Сидел на воздухе в паре сотен метров над землей и глядел на поле. Корабль темнел там без единого огня, а над ним были звезды.

Где-то среди них была третья планета. Ближе к солнцу, с облаками, грозами и со Зверями. Показать на нее пальцем я не мог. Но она там была, и через сутки мы полетим к ней на разваливающемся корабле через космическую пустоту.

Утро вылета встретил там же, где провел ночь. В воздухе, над полем. Спустился, только когда у бараков за оградой зажглись фонари и заскрипели ворота.

Вирр ждал на опушке. Агата уже сидела на загривке, в плаще, держа сумку с яйцом на коленях обеими руками.

Осужденных выводили из бараков колоннами, по десятку в ряд. В кандалах. Звон был слышен, наверное, за версту, потому что в такую рань на поле больше ничего не издавало звуков.

Добровольцев вывели отдельно из дальней части бараков — около сотни, как я и считал. У ступеней каждого проверяли, хотя вся проверка состояла в предъявлении жетона.

Стража Кречетовых стояла у ограды, но в дела Коллегии не лезла, только приглядывала, чтобы никто не пошел не туда.

По равнодушным лицам стражи было ясно, что видят они это далеко не в первый раз. От самой Коллегии тут была пара приставов. Список, жетоны, номер за номером. На лица они не глядели вовсе.

Виктора я приметил раньше, чем узнал его имя. Здоровый, широкий, голос на все поле. Он ходил вдоль очереди и разводил людей по трюмам, хотя никто его об этом не просил.

— Десятый трюм! — орал он. — Ты, ты и ты, за мной. Гришка, куда пошел? А, ты ж не Гришка… Ладно, все равно за мной.

Имена он путал и тут же поправлялся. Хлопал по плечу того, кого назвал неправильно, и человек смущенно улыбался, но исполнял требование.

Назначать его никто не назначал. Но и перечить никто не пытался. Он просто делал то, что кому-то все равно пришлось бы делать, а других желающих на все поле не нашлось.

— Все тут помрем, — сказал сутулый мужик рядом со мной, в соседней колонне. Лет сорока, с лицом, испещренным множеством мелких шрамов. — В трюме, на охоте — без разницы.

— Помрем, Паш, — согласился Виктор, услышавший его через половину площадки. — Иди вперед, раз такой умный.

Паша пошел, но ворчать не перестал.

В стороне, у самой ограды стоял человек. Он тоже был заключенным, но его даже приставы обходили стороной. Не орал и никого никуда не вел. Высокий, смуглый, несмотря на длительные зимы. Лицо такое, что не поймешь, нравится ему то, что он видит, или нет.

Он долго глядел на Виктора и на тех, кого тот брал к себе, потом поморщился чему-то своему и все-таки двинулся к аппарелям.

Рядом стоял еще один, пониже, и что-то говорил ему вполголоса. Высокий не отвечал и, кажется, не собирался.

Меня никто никуда не звал. Никто не говорил, куда мне встать. Вполне ожидаемо с учетом того, что в бараках я не жил, ни одного лица здесь не знал, и меня не знал никто.

В этом, на самом деле, была своя прелесть. Мы с Агатой пошли в одну из очередей, и я поставил ее перед собой. Так было видно, кто на нее смотрит.

Смотрели, разумеется. Белые волосы под капюшоном не спрячешь, красные глаза она прятать и не думала, да и в целом девушек было очень немного. Люди в очереди взгляд отводили, встретившись с моим, но не сразу.

Пристав у нижней ступени поднял глаза от списка. Посмотрел на жетон у меня в руке, потом на Агату, и на лице его отразилось узнавание.

— Червин, — сказал он. — Двое. Зверь где?

— Придет последним. Его надо через грузовой люк.

— Тогда и ты последним. Тут осталось немного.

Это меня вполне устраивало. Мы отошли к грузовому люку, и я смотрел, как поле пустеет. Три хвоста втягивались в корабль часа два, не меньше. Виктор за это время охрип без усиления голоса Духом, но орать не перестал.

Вирра я позвал, когда последняя десятка скрылась в трюме. Он вышел из леса шагом, не торопясь. Стража Кречетовых у ограды подобралась, хотя к ним он даже не повернул головы. В люк заскочил, пригнувшись, проигнорировав пластину подъемника, и в трюме вокруг него сразу стало пусто.

Люди отступили шагов на десять, молча. Стояли так, пока распорядитель не показал мне и ему отсек за железной решетчатой переборкой с засовом. Вирр лег там сразу, головой к трюму. Так ему было видно всех.

Агата пошла туда с ним, не оглянувшись. Я ей не мешал. Тесноты с людьми она не любила.

Аппарели подняли с грохотом. Он прошел по всему корпусу от люка до носа, но сердце корабля не отозвалось на него. Оно было мертвым, ну или почти.

— Добровольцы, к рубцу! — крикнул распорядитель, немолодой Маг в казенном, с таким же списком, как у приставов. — Первые пятьдесят человек! Вы будете нужны для взлета!

Я смотрел на тех, кто шел мимо меня к сердцу, и думал не о них, а о том, что всем этим людям предстоит сражаться со Зверями, при том что на этой планете большинство не видело Зверя страшнее Роста.

Сколько из двух тысяч доберется до станции? Хорошо если каждый третий, но скорее всего сильно меньше, если Звери на Третьей окажутся такими, как в книгах.

Пятьдесят тысяч Старших Камней на всех. По два с половиной десятка на человека, если считать всех живыми, и много больше, если считать честно.

Мне от этого рейда нужны были Камни для Вирра и сила для себя. Все остальное, включая чистые бумаги и право жить где хочешь, хотя и было полезным, могло подождать.

К рубцу, представлявшему собой протянутый от пола до потолка через весь трюм штырь, покрытый какими-то буграми и потеками, будто рубцовой тканью (видимо, отсюда и название), я пошел с первой сменой. Завис в воздухе там, где показали, и положил ладони на металл.

Корабль поднялся тяжело, с креном на левый борт. Выровнялся только на высоте, когда в иллюминаторах не осталось ничего, кроме серого. Гула при этом не было никакого. По тому, как корабль качнуло на подъеме, было понятно, что пятидесяти человек не то чтобы достаточно, но Коллегия явно не хотела выпускать из кандалов две тысячи заключенных рядом с планетой.

Сердце брало энергию через рубец неровно: тянуло из ладоней рывком, отпускало, тянуло снова. От этого слегка мутило. У кого-то из соседей вскоре пошла пена в углу рта, а тот, что парил ниже меня, работал с закрытыми глазами, и в таком хаосе энергии было сложно сказать, сосредоточен он или без сознания.

Было тошно и жарко, и так два часа, потом мы поменялись с другой сменой добровольцев, пока развалюха поднималась над планетой и отлетала на достаточное расстояние.

Мужик выше меня на несколько ярусов, худой, с подвижным лицом, явно халтурил. Глаза у него бегали, и говорил он не переставая — тошнота его, судя по всему, не касалась.

— Вот сколько сейчас Духа в эту железку уходит, кто-нибудь считал? — спросил он. — Считали, сколько она стоит?

— Игорь, заткнись, — сказал кто-то с той стороны.

— Заткнусь. За отдельную плату.

Прошло несколько часов, и, наконец, присутствующие среди заключенных приставы отдали приказ об остановке.

— Внимание! — громогласно произнес один. — Дальше будет так: мы перейдем в капитанскую кабину, откуда дистанционно снимем со всех вас кандалы.

— Да! — разнесся гул голосов заключенных.

— В пути до Орла-Мирного-3 не будет ни еды, ни воды. Доступа в кабину у вас, разумеется, тоже не будет. Я знаю, что многие из вас согласились на это предложение, желая сбежать. Вы думали, что, раз Сферы, то выживете в открытом космосе и сумеете вернуться на планету, если как-то вырветесь с корабля, или лучше захватите нас.

На этот раз «Да!» не было. Было тихое напряженное молчание.

— Сразу расскажу, почему так не будет. Управлять кораблем будем мы, никому иному он не подчинится, а стоит нам подать правильный импульс, как корабль взорвется. Если вы не будете подавать энергию в сердце, все, чего добьетесь, — это продлите полет для себя и остальных. И я вас уверяю: даже если как-то и сумеете выбраться наружу, добраться до планеты вы не сможете. Пускай Сфере не нужен воздух, но от пустоты придется защищаться. Солнечное излучение, не блокируемое атмосферой, быстро выжжет даже Мага, а Эфир в пустоте копится в разы медленнее, чем на планете.