«Куда мы идем?»

Агата так и не слезла, только легла Вирру на загривок. По связи ее вопрос казался сонным — она явно была готова вот-вот отрубиться.

— Для начала — вон с этой земли, — ответил ей. — Дальше посмотрим.

«А Фая?» — спросила Агата.

— Фая остается. Так надо.

День я провел в глубокой медитации, восстанавливая силы, отрывками по часу, по полчаса: то и дело возвращался в чувства от грохота проезжающей телеги, а телег было много.

Катились они на своих колесах, запряженные лошадьми, безо всякого Духа, и после ливенского неба это выглядело так, будто перелесок стоял на другой планете. Небо здесь принадлежало дворянам, а земля — всем остальным.

— Разбудишь, если кто покажется подозрительным, — сказал я Вирру, перед тем как усесться в очередной раз, и на этот раз уже полностью заблокировал все чувства, чтобы не отвлекаться.

Агата привалилась к его боку и глядела на поле сквозь ветки. Кокон на ней не ослаб, восприятие по-прежнему находило на ее месте пустоту, и это было единственное из дел, в реальной пользе которого я был уверен.

Придя в себя часа через четыре, я поискал глазами третьего человека. Ну, второго, так как Агата все-таки технически человеком не была. Привычка уже. Сначала челнок, потом корабль приставов, потом гостевой дом, и все это время Фая была на расстоянии вытянутой руки.

Теперь она просыпалась во дворце, среди людей, которым нужна была ее кровь, готовых исполнить любой ее каприз, лицемерных и корыстных. Я же лежал под березой на голой земле, без каких-либо связей в этом мире, без информации, лишь с некоторым количеством денег, но с верными товарищами под боком.

Вопрос, что было лучше?

Вечером мы снова вышли на дорогу. Вторая ночь прошла так же, как первая, разве что секиру я ставил на землю реже, теперь уже старательно и при любом удобном случае залечивая свои раны Духом и постепенно возвращая силы.

Второй день мы пролежали в овраге у речки, заросшем ивняком. Я восстанавливался все быстрее, и вскоре можно будет перейти к полноценному заживлению Столпа, что означало возвращение полной силы.

К вечеру, едва мы выбрались из оврага, впереди за полем показались крыши.

Вирра и Агату я оставил в ельнике за городком, вместе с Крушителем. Доспех снял и сложил там же. Работник, ищущий заработок, в черной броне с красным камнем не ходит.

Городок, или, скорее, большая деревня, назывался Верховье — так было выбито на столбе у въезда. Одна главная длинная мощеная улица с множеством ответвлений, где вместо дороги уже была укатанная глина.

Лавки с открытыми ставнями, телеги у коновязей, куры под ногами. Все казалось до странного знакомым, хотя это был буквально другой мир.

Впрочем, все-таки не все было знакомым. В окне скобяной лавки стоял медный, пузатый чайник на Духе, с гнездом для Камня в донце. Один, на бархатной подушке, как стоят вещи, которые никто не покупает. Рядом лежали обычные чугунки, и брали, похоже, их. Но сам факт существования такой штуки уже указывал на то, что это был не мой Смоленск-2.

На площади нашлась станция связи. Будка с окошком и очередь из трех человек, над дверью знак Серебряковых. Я прошел мимо. Диктовать мне было некому, а тем, кому было, лента отсюда не дошла бы. Но опять же, наличие такой будки для общественного пользования было показательным.

Над крышами, пока я шел от столба до площади, проплыл один экипаж, высоко и не снижаясь. Но никто на улице не поднял головы — это тут, похоже, было делом привычным.

Трактир стоял у самой дороги. Низкий зал с темными балками, длинные столы, лавки вместо стульев. Беленая печь занимала полстены, и от нее шло ровное сухое тепло. Пахло щами и мокрой овчиной.

Я сел у стены, лицом к двери, и положил руки на стол, чтобы их было видно. Народу было немного. Двое за соседним столом, старик у печи над пустой кружкой и возчик, доедавший свой заказ стоя.

— Что будете? — Подавальщица была совсем молодая, с красными от воды руками. — Есть щи, есть каша с мясом. Пирог вчерашний, но хороший.

— Щи, и хлеба побольше. И чего-нибудь горячего попить.

Я положил на стол монету из свертка. Серебряную, других там не было. Она взяла ее, повертела и разглядывала дольше, чем можно было ожидать.

— У меня сдачи с такой не наберется, — сказала она. — Я хозяина позову.

Похоже, отступные за Фаю мне все-таки выдали довольно щедрые. Впрочем, я не сомневался, что для старейшин клана это все равно были копейки.

Хозяин подошел сам, с моей монетой в кулаке и с полотенцем через плечо. Широкий, лысый, неторопливый. Глаза у него были внимательные, и любопытство в них он даже не прятал. Он явно много лет кормил проезжих и про каждого хотел знать, откуда тот взялся.

— Издалека идете? — Он сел напротив без приглашения. — Не из Ливен, случаем?

— Из Ливен, — сказал я. — Работал там на разгрузке, сезон кончился. Иду на юг — говорят, там до снега еще нанимают.

— На юг, это к Ладыгиным, что ли? Через межу?

— Куда бумаги пустят, туда и пойду. Я не привередливый.

Он кивнул. Ответ его, похоже, устроил, хотя на мои руки покосился еще раз. Руки у меня были, думается, не как у грузчика, но широкие после многих лет тренировок и покрытые мозолями ладони, скорее всего, легко сошли бы за таковые.

Допрос под видом гостеприимства тоже был понятен. В Мильске так встречали любого, кто входил в «Косолапого Мишку» не с той улицы. Разница была в том, что здесь за допросом почти наверняка не стояло ничего, кроме скуки. Хозяину просто хотелось, чтобы вечером было что рассказать жене.

Щи принесли быстро. Горячие, густые, с мясом, и после двух суток буквально на чистом Духе я едва удержался, чтобы не выпить их через край. Хозяин не уходил. Он отсчитывал мне сдачу по монетке, очень медленно, и было ясно, что, пока он считает, я буду отвечать.

— А что в уезде слышно? — спросил я между ложками. — На дорогах спокойно? Одному идти не страшно?

— На дорогах у нас тихо, разбойников лет десять как повывели. — Хозяин выложил очередной медяк. — Соль опять подорожала. Камни для печей подорожали вдвое — я свою духовную плиту с лета не топлю, на дровах готовлю.

— А урожай?

— Дожди овес сгноили. Рожь успели собрать, а овес сгнил. Кстати, вы слышали, у вас там в Ливнах кто-то важный гостит? Вчера все утро через нас экипажи шли, из дворца, штук шесть и все низко, аж посуда на полках прыгала. Такого с похорон старого главы не бывало.

Важным гостем, надо полагать, была моя сестра. Но расспрашивать дальше я не стал.

За соседним столом спорили. Один был худой, в кожаном фартуке, второй постарше, с седыми усами.

— А я тебе говорю, луг ладыгинский, — сказал худой. — Мой дед там косил, когда про Серебряковых тут никто и не слыхал.

— Дед твой косил при других хозяевах, Леша. При тех и межи никакой не было.

— Тише ты.

— А чего тише? Я ничего не сказал. Косил и косил.

Усатый все-таки оглянулся на дверь, потом на меня. Я ел щи.

Про тех мне хотелось спросить так, что сводило челюсти. Кто жил в этом уезде до Серебряковых, я знал и без них. Знал и то, что спрашивать нельзя ни в этом трактире, ни в следующем.

Но усатому было хорошо за шестьдесят, а значит, мальчишкой он застал все сам. Едва ли не каждый второй старик на этой планете помнил Ясеневых живыми. Я поймал себя на том, что перестал жевать и слушаю.

Молчание за соседним столом длилось недолго.

— Серебряковы столбы весной переставили, я сам видел, — сказал Леша.

— Видел он. Ты в суд свидетелем пойдешь? Нет? Вот и молчи, Леша, целее будешь.

Леша замолчал и покрутил кружку. Потом развернулся ко мне всем телом. Ему нужен был кто-то, с кем не придется спорить.

— Эй, путник. Ты ведь с севера шел, мимо леса? Зверя не видал?

— Какого зверя?

— Пастух наш божится, что видел за Сухим логом волка. Черного. С дом, говорит, ростом.

— С дом? — переспросил я. — Нет, не видал. Такое я бы, пожалуй, запомнил.