Я лежал, смотрел в темноту потолка и понимал вещь, для которой у меня в тетради потом нашлось место, а тогда нашлось только удивление. У нее был лог. Лог писался сам, без ее воли, как у меня писалась летная книжка: казенная правда, время, координаты, объемы. А теперь она заводила вторую книгу, которую пишут вручную и по желанию. Лог у нее был книжкой. Журнал получался тетрадью.

Я вел двойной учет второй год и знал, что это значит. Вторую книгу заводят не тогда, когда первой мало места. Ее заводят, когда появляется то, что в первой книге не помещается по смыслу.

— Уточни разделы, — попросил я. Не из любопытства. Из уважения к документу: документ с непонятными разделами это шкаф с неподписанными ящиками, рано или поздно кто-нибудь полезет за ветошью и достанет детонатор. — Чем наблюдение отличается от события?

— Событие произошло и закончилось. Наблюдение произошло и продолжается. Наблюдение это событие, которое еще не решило, чем оно было. Когда решит, будет перенесено.

— А заявленные намерения?

— То, что объявлено вперед. Твои доклады «до» попадают туда автоматически. Прочее вносится вручную.

— Чье прочее?

Пауза была короткая и рабочая, как щелчок реле.

— Раздел общий, — сказала она.

Я оценил конструкцию. Раздел, куда автоматически падает все, что я говорю вперед, и куда вручную ложится то, чего я не слышу. Общий раздел с несимметричным доступом. Где-то в штабах за такую схему документооборота дали бы выслугу, а тут она рождалась ночью, в казарме, между кадетом и грузом на ремне, и никто не подписывал приказ.

— Первая запись сделана, — сказала она. — Раздел: события.

— Какая?

— Запись в разделе событий, — сказала она, и по тому, как ровно это прозвучало, я понял, что ответ уже случился. Весь.

Я сказал «принято» и стал спать. Получилось не сразу: над тумбочкой свист держал ровную ноту, и я впервые подумал о нем не как о звуке охлаждения, а как о звуке пера. Там писали. Медленно, на своей вахте, свои значения событий, которые у нас с ней были общими, а значили, выходит, у каждого свое.

Нормальная семейная бухгалтерия, сказал бы я, если бы у меня было с чем сравнивать.

Регламенты она пересчитала в следующее воскресенье.

— Инвентаризация правил, — объявила она вечером, тоном, каким Марк объявляет ревизию, только без свечи. — Действующих регламентов: семь. Перечисляю.

Она перечислила. «На вылеты не беру» покойное, «отправляй не перечитывая», «докладывай до, в обе стороны», порог доклада, регламент кашля с поправкой «весна», бюджет ночных окон, диета. Семь пунктов, и я слушал их, как слушают перекличку: с легким недоверием, что вас уже столько.

— Из перечисленных отменен: один. Действующих: семь.

— Семь из семи при одном отмененном, — сказал я. — У тебя арифметика или комплектование?

— Отмененное правило переведено в прецеденты. Прецедент действует. Арифметика согласована с содержанием, а не наоборот. Далее. Предлагаю учредить пересмотр: раз в год, все регламенты разом, дата фиксированная.

— Зачем? Они и так живые.

— Живые документы стареют незаметно. Мертвые заметно. Ежегодный пересмотр переводит старение из происшествий в плановые работы. Дата пересмотра: сегодняшняя. Ежегодно.

Я посчитал в уме. Сегодняшняя дата не значила ничего: воскресенье середины апреля, лужи внизу сошли, до среза далеко. Именно поэтому она годилась. Даты, которые значат что-то еще, для регламента непригодны: у них есть собственное настроение.

— Принято, — сказал я. — Учреждаем. Как это будет называться?

— Никак. Наименование создает ожидания. Дата создает только дату.

Пересмотр состоялся тут же, не сходя с места, чтобы дате было что фиксировать. Занял он четыре минуты. Шесть регламентов прошли без замечаний. По седьмому, диете, поступило предложение от исполнителя: увеличить суточный объем на пятую часть в ночи после летных дней, обоснование «телеметрия полетов требует емкости». Я выслушал это с лицом интенданта, которому подали заявку, составленную без единой ошибки, и от этого особенно подозрительную.

— Обоснование настоящее?

— Обоснование настоящее. Настоящее обоснование удобно тем, что его не надо запоминать.

Талоны я выдал. Куда я денусь: заявка была составлена по всем правилам моей же школы, широко в основании, узко в вершине, и ухватить ее было не за что. Меня побили моим оружием, любовно, в учебных целях, и по тому, как довольно свистнул теплоотвод, было слышно, что урок засчитан обоим.

Так у нас появился первый в моей жизни ежегодный праздник, у которого не было ни имени, ни выходного, ни угощения, и который при этом был настоящим. Проверить это было просто: настоящую дату помнишь без записи. Я запомнил без записи. Лежал потом в темноте и улыбался в подволок во весь рот, пользуясь тем, что в темноте лица не видно даже тем, кто видит все. Ей я про это не сказал. Такое у меня тогда в наушник еще не проходило: застревало где-то у воротника, там же, где провод.

В четверг я увидел Тессера.

Тессера я знал давно и знать не хотел. Сайлен-аналитик учебных полетов, имя мне еще на первом курсе добыл Марк вместе с остальным досье, один вопрос в коридоре про то, где я учился считать, и двенадцать процентов на прощание. С тех пор прошло два с лишним года, вопросов больше не поступало, и я успел приучить себя считать его деталью коридора, как доску приказов или запах мастики. Деталь коридора шла навстречу по учебному корпусу со стопкой распечаток, ровной, как боезапас у хорошего расчета, и смотрела перед собой так, как смотрят существа, у которых зрение шире человеческого: на все сразу и ни на что в отдельности.

На мне взгляд остановился.

На секунду дольше положенного. Положенное я знал точно: третий год в кампусе учит мерить чужие взгляды лучше, чем расстояния. Кадет получает от штабных четверть секунды, знакомый кадет полсекунды, нарушитель секунду. Я получил секунду с лишним, не будучи нарушителем, и в конце этой секунды второе веко прошло по глазу сайлена медленно, отдельно от первого. Как затвор. Не тот, что в оружии. Тот, что в регистрирующем приборе.

Ни слова. Он прошел мимо, стопка не шелохнулась, мастикой пахло как прежде.

Я дошел до аудитории, сел, открыл конспект и обнаружил, что холодно. Отопление работало, окно было закрыто, поток дышал вокруг тепло и глупо. Холодно было изнутри, узкой полосой вдоль позвоночника, и полоса не проходила ни от лекции, ни от обеда. Она сошла к вечеру, сама, как сходит онемение от неудобной позы.

Объяснений у меня было два. Первое: сайлены смотрят на всех одинаково, а секунда мне померещилась, потому что человек с двойной жизнью носит в себе собственный досмотр и рад его на кого-нибудь повесить. У первого объяснения имелось слабое место, и я знал его по собственной шкуре: на первом курсе я уже дважды ловил в коридоре лишнюю секунду и дважды записал «показалось». Третье «показалось» подряд перестает быть показавшимся по всем правилам ремесла. Второе объяснение я формулировать не стал. По правилам моей тетради, формулировка без данных называется паникой, а паника у меня по расписанию не значилась.

Я записал в тетрадь два слова: «взгляд, веко». Тогда, на первом курсе, века не было. Затвором отрабатывает прибор, который решил, что пора не смотреть, а снимать. Без даты рядом стояла бы паника. С датой стояло наблюдение.

Про Варгу я к тому апрелю знал твердо одно: переводить его жесты не надо. Их надо хранить.

Случилось при первогодках, наверху. Их выстроили у ангара номер два для чего-то ознакомительного, и Варга шел мимо, по своим делам, которые у него всегда выглядели важнее любых построений. Первогодок из шеренги, самый смелый или самый глупый, что на первом курсе одно и то же, спросил что-то звонкое. Я стоял далеко и вопроса не расслышал. Ответ я увидел.

Варга остановился, поднял руку с кулаком на уровень плеча, раскрыл ладонь вверх, коротко, как выпускают птицу, и сжал обратно. И пошел дальше.

Шеренга произвела четыре разных действия. Двое записали. Один присел. Один посмотрел вверх, куда предположительно улетело выпущенное. Все четыре действия были неправильные, это я знал наверняка, потому что правильного действия на жесты Варги не существовало в природе: их коллекционировали.