Деньги за зиму тоже шли, часы плюс кредиты одним пакетом, как заведено у Румба, и шли они, как положено деньгам в моей нынешней жизни, вторым номером. Первым номером шло то, что зимой в доках не заработаешь нигде больше: часы, которых не бывает летом.
Вниз я уходил по субботам и в летные дни, первой развозкой, а в кампус поднимался последней, с мороза в тепло, и кубрик принимал меня по протоколу, которого никто не учреждал: Дэйв двигался, Марк кивал от своего табло, не отрываясь от служебных пометок, Мери взвешивала взглядом, сколько на мне мороза, и возвращалась к своему. Зазор на табло держался с осени: ноль ноль три, Форк сверху, без движения. Мы с Красом зимовали каждый на своем фронте, он в спортзале и на учебных вылетах, я в доках и на них же, и кашу Дед по-прежнему клал обоим двойную, по сезону. Война не возобновлялась. Ей было нечем: топливо у нее кончилось осенью, а зима, как правильно замечал Румб, статья расходов, на нее пожара не спишешь.
Дэйв к моим вечерним возвращениям относился с исследовательским интересом. Я приходил с мороза, от меня пахло доками, смазкой и чужой зимой, и Дэйв всякий раз оценивал этот букет, как оценивают погоду в местах, куда не собираются.
— Там холодно, — сообщал он мне то, что я знал лучше него, и в голосе его стояло глубокое удовлетворение человека, который весь день был там, где тепло.
В журнале мнений тем временем случился первый зимний прецедент. Один из довольствующихся попробовал сменить мнение о весеннем срезе второй раз за неделю, ссылаясь на то, что «зимой думается иначе». Дэйв провел разбирательство по всей форме, зачитал регламент и вынес решение: зима уважительной причиной не признается, поскольку наступает ежегодно и об ее приходе личный состав уведомлен заранее самой природой. Нарушитель был объявлен флюгером до весны. Тишина в кубрике снова стояла воспитательная, а Марк, не поднимая головы от табло, заметил, что в его практике это первый случай, когда прецедентное право опережает температуру внизу.
Мири зимние перегоны разбирала по вечерам, как разбирала летние, только теперь вместо бытовки третьего причала вокруг нас стояли стены нычки, и разборы стали короче: зимний перегон беднее летнего на события и богаче на дисциплину, замечаний по дисциплине у нее почти не находилось, а придумывать их из принципа она считала ниже своей статистики. Архив упущенной пользы пополнялся вяло. Я, честно говоря, решил, что он выходит на плато. Про то, как я умею ошибаться в ее разделах, стоило бы к третьему курсу уже помнить.
А потом пришел перегон, ради которого, как выяснилось позже, была написана вся эта зима.
По бумагам он выглядел рутиной с прицепом: буксир, к нему баржа, на барже секции перекрытий до узла снабжения, три часа с гаком туда, порожняком обратно. Баржа мне досталась впервые, и о баржах я знал то, что знали все: баржа не летает. Баржа соглашается перемещаться. У нее нет своей тяги, нет своего мнения, зато есть масса, и масса эта живет по своим законам: разгоняется с одолжением, тормозит с опозданием и всю дорогу идет за буксиром, как долг за зарплатой.
Сложность у перегона тоже была штатная, зимняя, вся из прогноза и сводок. Причальный узел на приемной стороне обледенел: у них там парила техническая вода, и первый причал оброс намерзанием, о чем приемная сторона честно сообщала в сводке. Маяк зоны стоянки дрейфовал: погрешность полтора градуса к северу, зимняя, известная каждому, кто в эту зону ходил, и не известная только документации, потому что документация исправлялась той же инстанцией, которая маяк обслуживала, а инстанция придерживалась мнения, что исправный по бумагам маяк исправен.
Готовился я накануне, вечером, по всем доступным бумагам и по одной устной. Устную выдал старший перегонщик четвертого причала, тот самый, у которого корыта швартуются во сне. Услышав про баржу, он отставил кружку, что само по себе означало важность сообщения, и сказал, что баржу водить нельзя.
— Баржу, — сказал он, — провожают. Ты при ней сопровождающий. Она сама знает, куда ей лететь, потому что у нее масса, а масса всегда знает куда. Твое дело, чтобы ее «куда» совпало с накладной. Начнешь командовать, будет как с зятем: все сделает наоборот и в двойном объеме.
Про зятя я уточнять не стал: в доках у каждой теории есть личное дно, и трогать его невежливо. Но формулу забрал. Она была технически безупречна: массу не переспоришь, массу можно только заранее поставить в такие условия, чтобы ей самой захотелось туда, куда надо тебе. С людьми, кстати, это тоже работает, но людей в этом перегоне не предвиделось, что заметно упрощало расчет.
И была еще одна особенность, которая к сложности не относилась, а относилась, как я тогда думал, к мелочам. Летом перегоны уходили далеко за край антенн, и телеметрия ехала домой в памяти борта, до выгрузки на доковый регистратор. Зимние шли от узла к узлу, и телеметрия борта уходила на доковый регистратор прямо в полете, пакетами, через грузовую антенну узла, а грузовая антенна отдавала очередь служебным каналам. Пакет копился, ждал окна и уходил с задержкой секунд в тридцать. Для отчетности это не значило ничего. Сама к борту она не подключалась: разъем борта пишет регистратор, а регистратор читают на досмотре, поэтому борт она видела так же, как видел его док. Для меня это значило, что она, молчащая по правилу у меня под курткой, увидит каждую мою секунду на тридцать секунд позже, чем я ее проживу. Я знал это перед вылетом, отметил, как отмечают погоду, и не придал значения. Погоде тоже не придаешь значения, пока она не станет главным содержанием дня.
Вылет я перенес на сорок минут раньше окна. Не из перестраховки: из света. Штатное окно приводило меня к узлу в сумерки, а швартовка к обледеневшему причалу в сумерках отличается от нее же при свете, как чтение от угадывания. Диспетчер узла отправления посмотрел на меня через стекло, пожал плечами и переставил строку: зимой окна стояли свободнее, желающих было меньше, чем летом, по причинам, которые грелись сейчас у калорифера.
Сцепку я проверил рывком еще у причала, на малой тяге, до выхода: выбрал слабину, посмотрел, как баржа отвечает, засек люфт. Люфт был. Небольшой, паспортный, но на морозе паспортный люфт имеет привычку разговаривать, и лучше выучить его голос на стоянке, чем услышать первый раз на торможении. Замок сцепки я прогрел и прошел смазкой из своей банки, не казенной: казенная на этом морозе густела первой.
Шли штатно. Баржа висела за кормой, рыскала на четверть градуса в такт импульсам, я выучил ее походку за первые полчаса, как когда-то учил рысканье порожнего корыта, и дальше вел, поправляя не рыскание, а собственное нетерпение. Стрелка топлива показывала оптимизм, бумажка в планшете показывала правду, отношения между ними я уладил еще на заправке.
Зона стоянки узла снабжения открылась через два часа сорок. И маяк ее встретил меня своими законными полутора градусами к северу.
Я не спорил с маяком. Спорить с прибором в полете занятие для теоретиков. Я взял привязку по створу причальных ферм, как делали все, кто в эту зону ходил зимой: две фермы, прожектор на дальней, створ читается глазами при любом маяке. Дальше маяк мог дрейфовать куда ему нравится: курс держал не он, курс держали мои глаза и две железные вертикали, которым дрейфовать не позволяла фундаментная плита.
Первый причал парил. Это было видно издалека: белое облако у стыка, и под облаком лед, наросший за ночь, серый, слоистый, готовый повод для акта, который приемная сторона будет составлять до весны. Швартоваться в это я не собирался. Я запросил третий причал, теневой, сухой, дальний от парящей воды. Диспетчер приемной стороны помолчал две секунды, ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы сверить наглость с журналом, и дал добро: третий стоял пустой, просто по штату баржи принимали на первый.
Торможение я начал раньше расчета. На ту самую ленцу холодных сопел, плюс на баржу: масса за кормой при торможении догоняет и начинает толкать, и гасить это надо не тягой, а заранее выбранной дистанцией. Импульсы я давал длинные, редкие, считая баржину задержку, как считают паузу собеседника, который думает медленно, но честно. Скорость сошла к причальной у дальней фермы, как я и хотел: не у ближней, у дальней, с запасом на то, что любой лед на причальной стенке умеет удивлять.
