— Не положено, — сказал он с удовольствием. — Ты по ведомости грузчик. Грузчику ватные.

— По ведомости грузчик, — согласился я. — А тумблеры на буксире по ведомости кто дергает?

Кладовщик задумался. Ведомость такой должности не знала.

— Значит, так, — решил он. — Ватные получи и распишись, норма есть норма. А эти возьми без расписки. Их нет. Что списано, того нет. А чего нет, то и не мерзнет.

Так я получил вторые в жизни несуществующие перчатки. Первые, такелажные, мне выдали в этих же доках полтора года назад, за починенный вентилятор, с формулировкой «по акту утилизированы, носи то, чего нет», и я тогда думал, что это особенность одного конкретного интенданта. Теперь я видел систему: в Империи все самое нужное проходит по учету небытия.

Перегоны пошли с середины января, серией, как и обещала стопка.

Зимний перегон отличается от летнего, как зимняя вода от летней: состав тот же, агрегатное состояние другое. Все, что летом делалось само, зимой требовало решения. Топливо на морозе плотнело, и стрелка, честная летом, зимой показывала бодрый избыток: я пересчитывал плотность руками, на бумажке, и заправлялся по бумажке, а стрелке кивал. Сопла на холодном старте брали тягу с ленцой, первые импульсы шли длиннее расчетных, и тормозить надо было раньше, чем хочется, ровно на ту ленцу. Смазка в сцепных замках густела до состояния мнения: замок не отказывался работать, но хотел, чтобы его уговаривали. Я не уговаривал. Я приходил за сорок минут до вылета и прогревал замок штатной грелкой, потому что уговоры хороши для людей, а железу положен тепловой режим.

Учебные вылеты внизу шли своим чередом, зимние, медленные и дорогие. Борта с утра стояли под штатными грелками, как больные под одеялами, техники ходили между ними с выражением сиделок, которым не доплачивают за ночные, и каждый летный час стоил программе столько подготовительных телодвижений, что программа, единственное неустающее существо кампуса, к февралю выглядела слегка запыхавшейся. Я брал свои вылеты все до одного и чужие все, до которых дотягивался, но чужих зимой было мало: хвосты у потока подмерзли вместе со всем остальным, пересдачи рассосались, и дырки в заборе затянуло льдом. Основной приход шел из доков.

Один такой летный день я помню дольше иных перегонов. Мороз, который в середине декабря пришел, разложил вещи и остался, однажды вышел на сутки, как выходит хозяин покурить, и оставил дверь открытой. С утра над полем повалил снег, настоящий, степной, крупный, какого наверху не бывает и быть не может. К полудню он отсырел, отяжелел и лепился сам, стоило тронуть его сапогом. Мы отлетали свое, борта ушли под грелки, а обратную развозку держали на площадке на обледенении: она пришла сверху выстывшая насквозь, как железо из погреба, мокрый снег на ее обшивке схватывался коркой быстрее, чем его успевали сметать, и наземная команда гоняла по борту горячую струю из рукава. Обледеневший борт наверх не выпускают, будь он хоть трижды грузовой. Поток остался ждать у ворот ангара, на ветру, в мокрых сапогах и без всякого дела.

Кто кинул первым, так и не выяснили. Снежок прилетел кому-то в спину с мокрым сочным звуком, как шлепают ладонью по тесту, и через минуту у ангара воевали все: без фронта, без союзов, каждый сам за себя и немного против того, кто стоял ближе. Инструктор практики, тот самый капитан, что на втором курсе зевал мне в лицо, когда я пришел за нормой на чужой вылет, стоял в воротах и смотрел на нас с лицом человека, который двадцать лет видит одно и то же и давно перестал удивляться даже этому. Смотрел он долго. Потом зевнул, так же широко, как тогда, и глянул на часы.

— Двадцать минут, — сказал он. — Потом строиться.

И отвернулся к полосе, будто на полосе происходило что-то поинтереснее нас. На полосе не происходило ничего. Там лежал снег.

Марк поначалу воевал по науке: лепил снаряды одного калибра и складывал их у стены аккуратной горкой, как складывают боекомплект. Потом выбрал цель, Дэйва, и прицелился с поправкой на ветер, как учили на второй ступени навигации. Ветер в последний момент передумал. Снежок ушел влево на всю поправку и лег капитану точно между лопаток. Поток замер. Капитан не обернулся. Он стряхнул снег с плеча, не глядя, поднял над головой руку с часами и постучал по ним пальцем, и поток у ворот разом сел в снег от хохота. Марк пробрался ко мне вдоль стены, белый, как этот снег, и зашептал, будто нас уже допрашивали:

— Я вводил поправку, как нас учили, по всем правилам второй ступени. Ветер ее не вводил. Это надо где-нибудь отметить, что ветер, а не я.

Меня Дэйв достал под конец, со спины. Он подошел тихо, как умеют ходить только очень большие люди, и опустил мне за шиворот целую пригоршню мокрого снега, заботливо, по-хозяйски, как закладывают дрова в печь. Холод пошел по позвоночнику ручьем до самого ремня, я выгнулся, как кот под краном, и сказал ему с помощью доброго слова все, что думаю про фермерское воспитание.

— Это тебе от кубрика, Форк, за все вечера, когда ты приходишь с мороза и дышишь на нас доками, — объяснил Дэйв, очень довольный. — Теперь мы с тобой квиты, можешь даже не благодари…

Договорить он не успел. Мери в войне не участвовала. Она стояла в стороне, у стены, слепила за все время один снежок, плотный и ровный, как по калибру, и кинула один раз. Попала Дэйву точно в затылок, на слове «благодари». Дэйв сел в сугроб с лицом человека, которого предали свои, поток повалился второй раз, а Мери отряхнула перчатку и снова стала смотреть на полосу, как капитан.

Несуществующие перчатки я берег, как существующие: снял в первую же минуту и сунул за пазуху, мокрый снег таких вещей не заслуживает. Воевал голыми руками. К концу они стали красные, как у прачки, снег таял в рукавах и тек к локтям, я лепил, кидал, мазал, получал в ухо и снова лепил, и улыбка у меня не держалась, да я ее и не держал. Капитан обернулся, когда вышло время, минута в минуту, зевнул и скомандовал строиться таким голосом, каким объявляют посадку на рейс.

Обратная развозка шла наверх мокрая. Окон в ней нет, смотреть некуда, и от нас, от курток и шапок, от Дэйва в особенности, валил пар, как от лошадей после пахоты. Отсек запотел, с подволока капало за шиворот тем, кому не досталось снега внизу. Обычно на обратной развозке у меня шевелились губы: я складывал десятые дня и к шлюзу знал итог до сотой. В тот раз губы у меня были заняты. Я дул на пальцы.

Дэйв сидел напротив, мокрый до бровей, и держал в ладонях последний снежок, который пронес на борт за пазухой. Наверх он его довез. У шлюза снежок кончился, и Дэйв долго смотрел на мокрые ладони с лицом человека, у которого на таможне отобрали сувенир.

Еще из доковой зимней науки: чай. Летом чай в доках был напитком. Зимой он стал жидкостью учетной: термосы сдавались в раздевалку под честное слово, кипяток на смену выдавался по головам, и человек, у которого оставался лишний глоток к концу смены, котировался выше человека с лишним кредитом, потому что кредит на морозе не согревает, а глоток подлежит немедленному обмену на что угодно. Я завел свой термос на вторую неделю. К третьей неделе я уже знал по термосам всю иерархию третьего причала точнее, чем ее знала контора дока.

Девяносто прошло буднично. Второй зимний перегон, четверг, четыре контейнера с бочками смазки до узла хранения, обратно порожняком. Где-то над серединой плеча тетрадь, которую я вел в уме, перевалила круглое число, и я отметил это, не снимая рук с сектора. Вечером записал: девяносто один и четыре. Круглым числам я не устраивал парадов еще с шестидесяти: парад по расписанию у меня был назначен один, на сто сорок один, остальные вехи проходили службу в рабочем порядке.

Сотня, правда, попробовала выделиться. Она пришла в конце января, тоже буднично, но вечером, при лампе, я поймал себя на том, что смотрю на трехзначное число дольше положенного. Три знака. Полтора года назад в этой тетради стояло шесть с копейками, а раздел прогнозов сообщал, что к адресу я приду к сорока двум годам, за что и был уволен. Я дал себе минуту, как давал ее летом, когда сошлись две бухгалтерии. Минута истекла, я закрыл тетрадь. Сто это не адрес. Сто это просто место, откуда адрес уже виден без бинокля. До срока, который я себе назначил, до начала четвертого курса, оставалось семь месяцев, а до адреса сорок один час. По шесть часов в месяц. Зимой столько давал один хороший перегон.