Я дошел до своего малого шатра. Темно уже было, хоть глаз коли. Промозгло, серо, поднимался ветер и сулил он завтра непогоду. Недоброе дело, но с иной стороны может оно — то нам и к лучшем. Только свет костров озарял мой путь.

Поговорил кратко с телохранителями, с Ванькой. Выдал указания на утро, а сам забрался спать. Вернулся к раздумью.

Выходило так. Мстиславский переиграл Воротынского и его родича по супруге, Буйносова-Ростовского. Обошел через отравление Скопина. И какими-то еще хитросплетениями и интригами. Иезуит и сильный игрок, как никак. Вторая сестра этого трусливого черта, Буйносова-Ростовского, хоть и должна была родить царевича, но была уже в немилости. И опять же должна родить кого? То ли мальчика, то ли девочку. И она кто? Сколько ей лет? Ее вырвали из рода, и вполне себе легко включили бы, при необходимости, в оборот Мстиславского и его интриги.

Скорее всего так и есть.

Шуйский попал в сферу влияния Мстиславского. Поверил ему. Может быть подстроил какие-то улики, косвенно говорившие, что отравитель Воротынский. Тот, конечно, на него валить стал. Вот и Москва разделилась, а потом перемешалась. И виноваты стали все. Идея с приглашением татар Василию Шуйскому, видимо, очень понравилась. Чужими руками воевать оно лучше. Денег только надо. А для татар особо и не надо. Это же не шведы. Они возьмут ясырь. Откуда? С юга Руси, земель более лояльных Лжедмитрию второму, а не Москве. То есть сплошные плюсы.

Поговорить бы с ним. Допросить получше этого болезного. Надеюсь, жив он еще в своем монастыре. И отходит от тех зелий, которыми его опаивали.

Что дальше? Выходило так, Воротынский и Буйносов-Ростовский, обиженные, отстраненные, начали мутить воду и против Шуйского и против Мстиславского тоже. То что Иван Петрович был в Филях, этому не противоречит. Он хитрый слизень. Вертелся как мог. Может быть догадывался, что мои люди и я туда выйдут. Может у него была какая-то идея, как разрушить планы Мстиславского. Черт его знает. Или он вел двойную игру, что тоже в его скользкой натуре. Увидев во мне возможность, они не противились. Приняли как должное. А когда я ушел на север…

Вот тут — то они и закрутили, завертели свою игру.

— Вот падаль. — Процедил я.

Засыпая, я понимал, что на все про все со шведами у меня времени в обрез. Нужно возвращаться, нужно решать проблемы Земского Собора. Ведь это важнейшее событие. И пусть выберут не меня. Пусть кого-то менее ретивого и более податливого, тут людям решать, не мне. Черт с ним. Но этих упырей, заговорщиков, от трона я убрать точно должен. Узнать и понять все точно и четко. И если мои размышления верны… Этим двоим самое место в Сибири или в первых рядах на юге против татар.

На кол?

Нет. Это слишком просто. Посади кого на кол и проблемам его конец. А надо сделать так, чтобы польза его перекрыла вред от заговора.

С этими мыслями я провалился в сон.

А ночью ударил шквал, проливной дождь стеной, ветер, громы и молнии. Лошади бесновались от страха. Лес, в котором мы стояли, гудел, деревья качались. Костры залило. Люди боролись с непогодой, держали шатры, чтобы их не унесло, смиряли лошадей. Я проснулся резко, но тут же подумал, что от того вылезу я или нет, по факту ничего не изменится. Моя палатка стояла на небольшом холмике, была окопана, и снизу влага не скапливалась. Мчаться куда-то под потоками дождя, только мешать людям бороться со стихией, поэтому прикинув все за и против, воспользовавшись своим положением, поворочался и уснул дальше.

Да, в такую погоду меня могли попытаться убить. Потому что охрана моя, конечно, что логично, снизила бдительность. Как иначе, когда видимости считай никакой нет. Но враги думали что я и так уже мертв, а свои. Видимо среди своих не нашлось столь ненавидящих меня людей, или столь отчаянных предателей.

Севернее Пскова. Шведский лагерь.

Шквал налетел ночью, но они ждали его.

С вечера погода начала портиться. Войско становилось на берегу озера, выгрузилось со стругов. До устья Великой, на которой стоял Псков, оставалось совсем ничего. Берег полнился людьми и стругами. Работа кипела. Корабли вытаскивали на песок, оттягивали дальше. Воины понимали, если вольет, то потоки дождевой воды могут утянуть за собой все. Укрепляли.

Шатры ставились, натягивались тенты, копали обводные пути для ухода воды в озеро. Снаряжение и без того хорошо скрытое от влаги, проверялось еще и еще раз. Все же шведы не были неотесанными новобранцами. Среди них было много толковых воинов и опытных людей. Не все, это факт. Но привыкшие жить в достаточно суровых условиях, они понимали чем может грозить портящаяся погода. Особенно в походе, когда вокруг нет никаких поселков, и приличных размеров войско становится лагерем.

Густав Адольф вечером говорил со своими полковниками. Они были насторожены, но высказывали готовность к завтрашнему дню. А что до дождя? Неприятность, но вполне обычная. Она чуть задерживала их продвижение, но не мешала ему. Возможно, если ветер не прекратится и завтра утром. То основному войску придется двинуться пешком, что в целом не так уж и плохо. А флот и малая часть отрядов прикрытия подтянутся потом.

Все зависело от погоды.

Также «король» говорил с единственным крупным аристократом, который отправился сопровождать его в этом походе, Густавом Габриэльссоном Оксеншерна. С одной стороны, он руководил тысячей собранной из дворян. Крепкой, но как считал Густав, не очень-то надежной в плане повиновения. С другой, он вложил в этот поход немало денег, поэтому вряд ли желал поражения, что радовало молодого Ваза. А в третьих, он был человеком опытным, только по факту приставленным к Густаву как наблюдатель.

Или…

О еще одном варианте, который кому-то не удалось провернуть на охоте, молодой Ваза старался не думать. Он пытался уснуть, ворочался. Улоф Свенсон размещался в иной части палатки, у входа. Непритязательный слуга стал его тенью, ходил подле и выполнял все, что только было сказано господином. Порой Густав даже ловил себя на мысли, что только успел подумать, а этот человек уже готов выполнять.

Сон не шел. Ветер, идущий с озерной глади, колыхал деревья, гудел, шумел, наводил ужас. Ткань пологов трепетала. Казалось, что еще чуть-чуть, и эта хрупкая защита, отделяющая более менее теплый и мало-мальски уютный мирок шатра, падет под напором стихии. Снаружи все громче слышались крики. Люди, воины готовились к удару стихии. И наконец-то…

Влило.

Так сильно, что словно ведрами воду начали лить на крышу шатра. В углах появилась влага. Ткань хоть и была пропитана, но все же это не дерево и не черепица на крышах. Потоки сливались сверху, катились вниз к земле. Гул стоял могучий.

Сколько это длилось Густав Адольф не знал. Он лежал, завернувшись в шкуры, и пытался согреться. Ему было холодно, хотя в шатре стояла вполне привычная для него температура, нервное напряжение перед битвой, перед столкновением с русскими, лишало сил и спокойствия. Появлялось желание свернуться клубочком, зарыться, прижать руки к груди и трястись. Особенно в моменты, когда очередной порыв ветра с силой бил по пологам шатра.

Густав Адольф сжимался. Ему было противно от самого себя. Великие предки, казалось бы, смотрели на него. Наблюдали, а он. Он сейчас боялся. Господь свидетель, как же ему было страшно. Ужас был попросту неописуемый. И не только от урагана, в котором он оказался. Нет. От всей ситуации.

Кто он?

Маленький человек. Да! Принц, сын храброго, злого, яростного отца, короля. Но что он сам из себя представляет? А против него все. Весь мир! Неведомо какие силы из риксрода, аристократы, заговор. А теперь. Теперь он выбрал своими врагами, за счет которых должен набраться опыта и славы,русских. В диких землях.

Этих злых бородатых московитов.

Во мраке и стонах ветра, он лежал и сон никак не приходил. Мурашки бегали по спине, словно поселились там своей огромной колонией огромных мурашей и маааленьких мурашинок. От затылка до ног, до пяток, его пробивала судорога. Конечности подергивались. Организм достиг некоего пика нервного напряжения от ужаса перед необузданной стихией, внутренней борьбы, стремления скрепить себя и заставить измениться, вырасти, стать иным!