Только вот понимали ли они, что не всех я отпущу. Нас ждет противостояние с татарами по весне. Нужно решить этот вопрос. Желательно решить так, чтобы лет на десять Крым, и турки стоящие за ним, забыли о нашем существовании. Как и Речь Посполитая, и Швеция. Нет, торговать мы готовы, это завсегда. А вот воевать. Не хотелось бы совершенно. Нам нужны эти десять лет, чтобы обновить государство. В процессе можно отправлять экспедиционные корпуса для решения важных для нас вопросов — Персия, помощь Сапеге, может быть поддержка протестантов в войне с латинянами, если здесь она начнется быстрее, чем в привычном мне времени.
Вчера на совете я почти не говорил с великолукским новым сотником. Сегодня как раз не преминул встретиться. Отчего он пришел в некоторое удивленное состояние. Не знал как себя вести и чего говорить. Мычал что-то. Все же войско — то меня больше и больше принимало и считало за царя. А с царем говорить, это дело очень глубоко чинопочитаемое.
В процессе работы, ближе к полудню, меня нашел вестовой от воеводы. Доложил, что от новгородцев приехал вестовой. Утомленный, напуганный, напряженный.
Еще бы ему не быть напуганным, полсотни человек, позавчера привезших мне яд, не вернулось. А значит они мертвы. Как иначе — то?
Но ослушаться он не посмел. Примчался под белым флагом, просил говорить с воеводой. Как мы и договорились, Репнин Александр Андреевич встретил его. Говорили. Тот передал письмо, вопрос об участи посольства, о том, отчего воинство ушло на юг, о поддержке в войне с Псковом.
Как мы и сговорились, ответ был простым. В таком упрямый и прямолинейный старик ошибиться и запутаться не мог даже при всем своем желании. Он заявил, что государь болен, находится в безпамятстве. Что часть его людей разбежалась в панике. Но по словам тех, кто примчался с больным государем, нашлись те, кто доложил о произошедшем. Служилые распознали в питие яд сразу после того, как государь, то есть я, испил из кубка. Дальше началась неразбериха. Полсотни окружили. Те что-то кричали, но кто их слушал? Воевода Шереметев в неразберихе был убит, о чем и пришло известие.
Озирающийся по сторонам на злых лицом и норовом людей подле воеводы Репнина, гонец спросил, что войско? Что сам князь, боярин, полководец думает?
Опять же, как мы с ним сговорились, думал он о том, чтобы разузнать о Деметриусе, что был во Пскове. О чем заявил голосом, как можно более тихим, и это была очень большая проблема. Репнин не тот человек, что умел в целом контролировать себя, свой нрав и свою речь.
Но более-менее удалось ввести гонца в заблуждение. Тот, видя как на него смотрят, принял к сведению. Умчался.
Поговорив и выслушав доклад, я тут же направился к воеводе.
Тот сидел у своего шатра, поглаживал бороду и всматривался в бумагу. Судя по тому сколько прошло времени, читал он ее не первый и даже не третий раз.
— Здравствуй, Александр Андреевич.
— И тебе здравствуй. — Он поднялся, поклонился мне не глубоко, но уважительно. Улыбка на его лице играла совершенно глупая. — Видимо… Видимо провел я их.
— Что гонец?
— Да что? — Он показал бумагу, как бы взвесив ее в своей массивной руке. — Видимо поверили тебе, государь. Видимо… Да, с чего бы не поверить. Разве ушел бы ты. Разве не отпустил бы посольство — то малое?
— Верно. Славно. — Улыбнулся я ему. — А что в бумаге?
— Да что? Новгородцы вчера до полудня выступили ко Пскову. Вестовой как раз к нам и полетел. Вот, долетел. Спрашивает в письме Василий Иванович Бутурлин у меня. Видно знает, что я здесь воеводой стою. Тобой назначен. Спрашивает, поддержу ли я его против ляшских паскуд, во Пскове засевших.
— Прямо так жестко?
— Там, государь, еще жестче. Знает, что я привык все своими словами называть. И если ляшские люди сидят где, продались Речи Посполитой, то пойму такое обращение, чего не понять — то.
— Толково. То есть они про нас более-менее много чего знают?
— Да, государь. — Репнин погладил свою окладистую бороду. — Просят помощи. Говорят, что в долгу не останутся. Говорят, что соболезнуют, скорбят о предательстве, говорят, что не ведали они. А коли наветы какие-то нес проклятый Петр Никитич Шереметев, прежде чем пасть, то ложь это все. Новгород Москве всегда верен был. И об этом сговариваться первое посольство приезжало. И об этом же должен был Шереметев с нами говорить. А он…
— А откуда они узнали — то про яд?
— Так не знали. Он же это. — Репнин ухмыльнулся. — Он же удивлен был сильно. Где, говорит, государь наш? Где Игорь Васильевич? И трясется весь.
Ох. Старик. И как же ты до таких седин дожил и не понял, что за нос тебя водят. Да, полководец ты толковый, но в политике, в хитростях всяких подковерных, нет.
— Думаю трясся он оттого, что боялся. Мы же тех пять десятков вроде как посекли. Конягу — то там прибили. Жалко животину, но надо было. Да.
— Мыслишь так. — Он глянул на меня задумчиво. — Хитрил значит?
— Конечно хитрил. Его же послали с письмом к тем, предводителя которых сами и отравили. Как не хитрить. Ты, да и любой из нас, могли ему пулю в лоб загнать.
— В лоб… Пулю? — Он задумался. Выражение видимо это еще не стало крылатым.
— Ну. Зарезать его, забить как врага. Могли же?
— Могли. — Насупился Репнин. — Но ты же сказал…
— Сказал, Александр Андреевич. Ты все верно сделал. Шли им теперь гонца, что мол государь в беспамятстве, а войско ляшских тварей из Рес-публиции, которые Шереметева купили, бить идет. Они пускай авангардом идут, а мы не спеша следом. Сошлись на то, что тебе время нужно людей угомонить. Что мол раз царь болен, многие ждать хотят. А чего ждать, надо мстить. — Я расплылся в улыбке. — А еще напиши, что ждать нас не нужно, не след. Псков в кольцо взять надо как можно скорее, чтобы они хлеб свезти не успели. Отсечь их от озера, от подкреплений. Занять самые важные позиции. А ты как подойдешь, так и навалишься.
— Главное, чтобы казаки, о которых ты говорил, государь, Псков не сожгли раньше времени. — Чуть помолчав, проговорил воевода. — План твой храбрый и хитрый. Себя подставил ты. Раненым прикинулся. Это же какой обман — то. Они-то. А мы. — Он с явным удовольствием глядел на меня.
— Да. Все так. Готовься. Завтра поутру выступаем. К ночи должны передовыми отрядами в Порхов зайти.
Мы еще поговорили о планах на эту кампанию. Я очень надеялся, что удастся быстро переманить людей новгородских на свою сторону. Одним ударом отсечь голову гидры и не убивать русских, ни в чем не повинных людей. Предательство — то против меня затевалось малым кругом лиц вокруг Василия Ивановича Бутурлина. А простые служилые они-то причем?
Как и с посольством. Мои бойцы легко могли их всех посечь и пострелять там, где потом пролилась конская кровь. Только смысла в этом никакого не было. Они простые бойцы, они русские люди, и вообще не понимали что происходит. Как и их главный посол. Было видно, что их подставили и послали на убой. А если они живы, то все поймут и служить станут лучше. Ой как лучше.
То же самое с новгородцами. Со всем собранным на севере войском.
Бутурлин ошибся. Он понадеялся на свою хитрость. Понимал ли он, что если я выживу и разоблачу его план, то большая часть его войска встанет на мою сторону. На Руси спокон веков ненавидели лжецов. А он же послал ко мне не одного переговорщика, целую делегацию. И у меня есть живые свидетели, не битые, живые, знакомые тех людей, которые оставались в основном войске.
Так что воевода новгородский копнул себе яму довольно хорошо и уверенно. Подставил сам себя. Пока он про это не знает, видит что все удалось. Услышит от моих людей, от своих вестовых. Уверует в то, что он правит ситуацией. Его внимание ослабнет.
И тогда ему конец.
Только вот чудным казалось мне то, что он так сильно рассчитывает на помощь Репнина. Ведь старик мог отказаться, уйти в Москву. Наше войско могло развалиться. Если оно держалось только на моем авторитете, как это было в том же Тушино. Самозванец исчез, забоялся и весь тушинский лагерь, перестал существовать.
