Я толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик. Внутри стоял густой запах свежесваренного кофе и сдобы, только что вынутой из печи. Под стеклом длинной витрины теснились бриоши, круассаны, эклеры, пирожные. Столиков было немного, штук шесть, и половина уже была занята. Зато свободным оставался столик на двоих у большого окна, с мягкими креслами. Этим везением я, конечно, воспользовался, тем более что оттуда хорошо просматривались и улица, и вход.

Только я устроился за столиком, подошла официантка, я заказал американо, и через пару минут она поставила передо мной чашку. Кофе оказался отличным, крепким, и после первого же глотка я с удовольствием откинулся на спинку кресла.

Расслабиться с чашкой кофе было приятно. Денёк сегодня выдался нервный. С утра быковатый сосед устроил скандал и пытался набить мне морду. Потом сосед Галины Петровны закатил истерику. Два скандала за один день. А день, между прочим, ещё в самом разгаре. Как же не хотелось, чтобы вдобавок ко всему и с Кирой возникли какие-то напряги.

По приюту, понятно, напрягов быть не может. Тут у нас интерес общий: ей жалко собак и кошек, а мне нужны её люди. Но ведь разговор явно коснётся и прошлого, он просто обязан его коснуться.

Хотя Киру, может, очень устроило бы обойтись без этого. Поговорили о деле, разошлись, и всё. Она ведь уже сказала мне по телефону: «Я думаю, что так даже лучше». Лучше, что я ничего не помню. Вот только меня такой вариант не устраивал категорически. Помимо дела, я сегодня собирался выяснить главное: было у нас с Кирой что-то или нет. И для меня по-настоящему важно. Просто так, ради приятной коллеги, я бы с горы в пропасть на параплане не сиганул. С моей-то боязнью высоты.

Я потягивал кофе и ждал. Без пяти два к кофейне подкатил белый пикап тот самый, на котором Кира везла меня из больницы домой. Он остановился у бордюра прямо напротив моего окна. Затем хлопнула водительская дверь, и из-за капота показалась Кира. На ходу щёлкнула брелоком сигнализации и направилась к входу.

Недопитый американо был забыт, едва Кира ступила на тротуар. Одета она была просто: короткая джинсовая юбка, белая футболка, белые кеды. Тёмные волосы распущены по плечам, никаких украшений, только спортивные часы на запястье. Футболка обтягивала тонкую талию и соблазнительную грудь, юбка открывала ноги — стройные, красивые, с ровным загаром. И загар этот она явно заработала не в солярии, а где-то в горах, под парапланом.

Я проводил её глазами до входа, а когда над дверью звякнул колокольчик, Кира уже стояла на пороге и оглядывала зал. Меня она заметила сразу и направилась прямиком к моему столику. Лицо у неё было холодное и строгое: ни улыбки, ни «привет» издалека. Похоже, пришла она сюда только по делу и ни о чём другом говорить не собиралась.

Впрочем, строгой она нравилась мне ничуть не меньше. Красивая девчонка. Лет двадцать пять ей, наверное. Вроде бы уже и не девчонка, а другого слова для неё у меня почему-то не находилось.

Кира подошла совсем близко и остановилась у самого столика. Интересно всё-таки, что же у нас было? Или всё-таки ничего не было? А с другой стороны, какая разница, что было? Главное — что будет.

Я резко поднялся, шагнул ей навстречу и сгрёб в охапку. Крепко прижал к себе, наклонился и поцеловал её в губы.

В первую секунду Кира упёрлась ладонями мне в грудь, да так сильно, что я уже приготовился к тому, что сейчас она меня оттолкнёт. Но нет, не оттолкнула. Ладони так и остались у меня на груди, напряжённые, упёртые, а сама Кира замерла и больше не шевелилась.

Я целовал её и не понимал, что происходит. Оттолкнуть она меня не оттолкнула, но и не ответила, просто стояла, застыв, и позволяла себя целовать. Такого она от меня явно не ждала. Да я и сам, честно говоря, не ждал, что всё выйдет вот так, и ситуация получалась, мягко говоря, странная.

Краем глаза я заметил официантку, ту самую, что приносила мне американо. Она стояла метрах в трёх от нас с пустым подносом в руках и смотрела во все глаза с таким неприкрытым интересом, с каким смотрят кино на самом захватывающем месте. Ни капли смущения, ни малейшей попытки отвернуться, одно сплошное любопытство.

Когда я оторвался от Кириных губ, лицо у неё было совершенно обалдевшее, и от ледяной строгости, с которой она сюда вошла, ничего не осталось. Кира молчала и только смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Я не помню, что между нами было, — сказал я, осторожно взял её за руку и посмотрел ей в глаза. — Но я точно знаю: что-то было. И я хочу, чтобы это продолжалось.

— Но между нами ничего не было, — ошарашенно проговорила Кира.

— Погоди, погоди, — теперь обалдел уже я. — Как это не было?

— Не было, — повторила она. — Ничего между нами не было.

Она стояла передо мной вся такая растерянная, притихшая, с приоткрытыми губами, и никакое «не было» меня сейчас не останавливало.

— Не было? — переспросил я. — Значит, будет!

И я снова её поцеловал. Несколько секунд Кира стояла всё так же неподвижно, и я уже решил было, что сейчас всё повторится. А потом ладони, которые только что упирались мне в грудь, медленно скользнули вверх, Кира обняла меня за шею и ответила.

Целовались мы долго, и прерываться не хотелось ни мне, ни, похоже, ей. Где-то рядом звякала посуда, над дверью звенел колокольчик, кто-то входил и выходил, а мы стояли посреди кофейни, и всё это не имело к нам ни малейшего отношения. Когда мы наконец разомкнули объятия, Кира отступила на полшага, раскрасневшаяся и всё ещё ошарашенная.

— Погоди, — сказала она. — Мне надо… Ты меня совсем сбил. Мне надо это всё как-то осознать.

— Ты пока присаживайся, — сказал я и отодвинул для неё кресло.

Кира опустилась в него, по-прежнему ничего не понимая. Официантка оказалась у нашего столика раньше, чем я успел сесть сам, и лицо у неё так и сияло.

— Что будете заказывать? — спросила она.

Кира посмотрела на неё, потом на меня, открыла было рот и снова закрыла. В эту минуту она, наверное, не выбрала бы даже между чаем и кофе.

— Учитывая, что время уже обеденное, скажите, чем у вас можно пообедать? — спросил я у официантки.

— Вообще-то, мы кофейня, — улыбнулась та. — Но есть суп дня, сегодня сырный, салаты с курицей и с ростбифом и сэндвичи на наших бриошах.

— Ты что будешь? — спросил я Киру.

— То же, что и ты, — машинально ответила она.

— Тогда нам два супа и два салата с ростбифом, — сказал я официантке. — И мне ещё американо.

— А вам что из напитков? — повернулась официантка к Кире.

— Мне латте.

Официантка всё записала и ушла, на ходу обернувшись на нас ещё разок, а Кира выдохнула, выпрямилась в кресле и, понемногу приходя в себя, заговорила почти прежним, деловым голосом:

— Так. Всё. Что там у тебя с твоим фондом?

Прежним этот голос, впрочем, был только наполовину. Холода в нём не осталось совсем, зато растерянности хватало с лихвой, и Кира сейчас просто пряталась за делом. Против того, что случилось, она, судя по всему, ничего не имела, только признаться в этом вот так, сразу, ей было трудно.

— Полякова говорит, что фонд работает с тремя приютами, — начал я. — В «Верном друге» я уже был, чем там кончилось, ты знаешь. Остаются ещё два плюс клиники, и мне нужен кто-то, кто скажет, сколько до них на самом деле доходит.

— Надо ехать в «Потеряшку», — подумав, сказала Кира.

— Что за «Потеряшка»?

Спросил и тут же понял, что название мне знакомо. Оно попадалось в альбоме Виолетты Марковны, среди приютов, которым помогает фонд. Но что именно там было про «Потеряшку», я не помнил и пожалел, что альбом остался дома.

— Приют, — сказала Кира. — Я у них волонтёр, а директора знаю очень хорошо. Надеюсь, ты не забыл, что обещал: без согласия человека ни одно имя, ни одна цифра никуда не уйдёт.

— Не забыл. А когда мы можем туда съездить?

— Давай сейчас поедим и поедем. Я сегодня до конца дня свободна.