Все эти собаки жили здесь, потому что одна женщина двенадцать лет назад решила, что не может пройти мимо брошенных животных. И теперь эта же женщина вынуждена молчать о воровстве, потому что боится потерять те крохи, которые ей перепадают.

Выйдя за калитку, я достал телефон и вызвал такси. Пока ждал, стоял и смотрел на забор, на облупившуюся вывеску с собачьей мордой, на пыльную грунтовку. За забором продолжали лаять собаки.

Я приехал сюда с простым и, казалось, логичным планом: поговорить с людьми, которые получают деньги от фонда, выяснить, сколько реально перепадает, сопоставить с отчётностью и сделать большой шаг к выполнению дела. Но всё опять пошло не по плану. Провал. Фиаско.

Такси приехало минут через десять. Я сел на заднее сиденье, и мы тронулись.

По дороге я пытался прикинуть, с какой же теперь стороны подобраться к Поляковой, а из головы не выходили Граф, лизнувший мне пальцы через сетку, пушистый комочек Зефир, сбитая машиной собака в карантинном вольере и Маруся, готовая запрыгнуть на руки любому, кто зайдёт в кошачье отделение.

Я приехал в приют «Верный друг» по обычному рабочему делу: собрать информацию, чтобы выяснить, куда уходят деньги фонда, отчитаться Герману и успокоить его подопечную с золотой брошкой. Теперь же, после полутора часов за забором из профлиста, дело перестало быть обычным. Раскручивать этот фонд нужно было уже не ради гонорара и не ради спокойствия Виолетты Марковны, а ради тех, кто сидит в вольерах и ждёт свою миску корма. Ради них стоило найти, куда уходят деньги, прижать Полякову и сделать так, чтобы пожертвования доходили до животных, а не до банкетов с шампанским.

Но тут в полный рост вставал вопрос, который бросила мне на прощание Тамара Николаевна: а если фонд закроется, и никто вообще не будет помогать, кто тогда купит корм её собакам?

Что, если она права? Что, если я раскопаю всю схему, вытащу её наружу, и «Тёплый дом» действительно закроется? Не по решению суда, а сам, тихо и буднично, потому что без возможности воровать он Поляковой не нужен. И тогда вместе с воровством закончится и помощь — та самая, урезанная, жалкая, но реальная, на которой сейчас держатся и «Верный друг», и остальные приюты, передержки и ветклиники. Получалось, что, прекращая воровство, я своими же руками прекращаю и помощь.

Такси ехало по городу, за окном мелькали дома, деревья и люди, гуляющие с собаками на поводках. А я смотрел на них и крутил в голове эту вилку и так и эдак. Казалось, что правильного исхода в этом деле просто не было. Доведу его до конца, докопаюсь до правды и выведу фонд на чистую воду — исполню долг перед клиентом, но, возможно, оставлю Графа и всех его соседей по приюту голодными. Не доведу — у животных останется корм, но Полякова продолжит воровать у тех, кто не может пожаловаться, а я подведу людей, которые мне поверили.

Оба варианта мне не нравились. Куда ни поверни — выходило плохо. Такого в моей практике ещё не было.

В офис я вошёл в начале первого. В приёмной было тихо и пусто: телефоны молчали, посетители в очереди не томились, и встречать меня было некому. Секретарская стойка, как всегда, пустовала. Я посмотрел на неё и с сожалением подумал, что напрячь на кофе некого, а возиться самому лень. Впрочем, возиться было всё равно не с чем: кофе в офис так никто и не купил. Из горячих напитков в конторе по-прежнему водился только чай в пакетиках: молочный улун да ромашка «для спокойствия и гармонии», а чаёвничать не хотелось совершенно.

Я прошёл по коридору к кабинету шефа, стукнул пару раз костяшками в дверь и, не дожидаясь ответа, вошёл. Маньков сидел на рабочем месте, но занят был отнюдь не работой. Шеф полулежал в своём исполинском кожаном кресле, съехав почти в горизонталь, и сосредоточенно тыкал в кнопки на пульте, вделанном в подлокотник. Рядом на столе была развёрнута инструкция. Очередное нажатие попало куда надо: кресло взвыло, дёрнулось и рывком вернуло спинку вместе с Маньковым в вертикальное положение.

— Как же я задолбался! — сообщил шеф, увидев меня. — Третий день пытаюсь под себя поясничный упор настроить. Семнадцать регулировок, Таранов. Семнадцать! Это китайцы специально сделали, чтобы русский человек мучился, вместо того, чтобы работать. А ты чего так поздно?

— Так, я с утра в приют заезжал, — ответил я, усаживаясь на диван. — В «Верный друг».

— Ну и чем порадуешь? — спросил Маньков, развернувшись ко мне вместе с креслом.

— Пока радовать нечем, — ответил я. — Приют отличный, директор за животных горой, всё показала, всё рассказала. Но как только я спросил про деньги фонда, разговор закончился. Отказалась говорить на эту тему.

— Значит, в деле.

— Хуже.

— Что может быть хуже в данной ситуации? — удивился Маньков.

— Директор приюта, судя по всему, догадывается, что Полякова ворует совершенно беспредельно, но покрывает её. Боится, что если фонд прижмут, приюту не достанется даже тех крох, что они получают сейчас. А животных надо кормить.

— Хреново, — подытожил шеф.

— Не то слово.

— И что теперь делать будем?

— В любом случае надо информацию добывать и выяснять масштабы воровства, — ответил я. — Дело-то никуда не делось. У меня ещё два приюта осталось плюс клиники, только вот так, нахрапом, туда лезть уже нельзя. Я уверен, что там будет примерно то же самое. Так что буду думать. Дай мне денёк, поразмыслю.

— Думай, Таранов, думай, — милостиво разрешил Маньков. — Только не забывай: сроки у нас не резиновые.

Возражать тут было нечего, сроки хоть и не поджимали, но растягивать это дело не стоило. Разговор наш таким образом себя исчерпал, и я уже собрался было подниматься и идти к себе, но был ещё один вопрос, который я хотел обсудить с шефом — тот самый, который со вчерашнего вечера, с того дурацкого звонка, так и не давал мне покоя.

Кира. Кто она мне, что у нас с ней было и почему вчера она послала меня, даже толком недослушав? Признаться, этот вопрос волновал меня ничуть не меньше, чем всё дело Виолетты Марковны вместе с фондом и приютами. Пожалуй, даже больше. А главный специалист по моему забытому куску жизни сидел сейчас прямо передо мной и уже снова листал инструкцию от кресла. Грех было не спросить. Если мы с Кирой активно сотрудничали, то Маньков точно должен что-то знать. Он ушлый — от него ничего не утаишь.

— Слушай, Борисыч, — сказал я. — А кто такая Кира?

Маньков оторвался от инструкции и уставился на меня.

— Я когда в больнице очнулся, она рядом сидела, — пояснил я. — Сказала, что коллега.

— Ты что, и её не помнишь? — удивился шеф.

— Ну я же тебе уже сто раз сказал: я вообще ни хрена не помню.

— Хорошо, — Маньков отложил инструкцию. — И что конкретно ты хочешь вспомнить?

— Выяснить хочу, что у нас с ней было. Не просто же так она в больнице оказалась, когда я туда попал.

— Да ничего у вас не было, — с усмешкой заявил Маньков.

— Это почему ты так решил?

— Потому что ты дурак.

— Борисыч, — я даже обиделся, — а ты можешь как-то нормально объяснить? Без оскорблений.

— Могу, — согласился шеф. — Ты на неё как на женщину вообще внимания не обращал. Такая девчонка — просто суперская. Постоянно рядом. Вы с ней столько дел вместе сделали. А ты только о работе и думал.

— То есть, ты недоволен, что я думал о работе, — уточнил я. — Интересно выходит.

— Нет, я доволен, что ты думал о работе, — возразил Маньков. — Ещё как доволен. Но ты всё равно дурак. Хотя, похоже, начал исправляться, раз такие вопросы задаёшь: «Кто такая Кира».

— Я ей вчера вечером позвонил, — сказал я.

— И? — заинтересовался шеф.

— Послала.

Маньков захохотал. Смеялся он долго, с удовольствием, откинувшись на спинку кресла и утирая выступившие от смеха слёзы.

— Ну, вспоминай, Таранов, — выдавил он наконец, — где прокосячился.

— Борисыч, ты издеваешься? — я начал закипать. — Как я вспомню, где я перед ней прокосячился, если я её саму ни хрена не помню?