— А где это снимали? — спросил я.

— В Москве, на концерте, — ответила Галина Петровна. — Я слушала её из зала и всё не могла поверить, что это моя Верочка. Которой я вот за этим самым инструментом первые ноты показывала.

Галина Петровна ещё немного постояла у фотографии, а потом повернулась ко мне.

— Да вы присаживайтесь, — сказала она и показала на кресло.

Я сел. Хозяйка не стала садиться напротив, а осталась стоять у фортепиано, положив ладонь на крышку, и спросила:

— Ну что, Илюша? Что вам сыграть?

Она назвала меня Илюшей тепло, по-домашнему, словно обращалась к близкому человеку, а не к юристу, которого видела второй раз в жизни. Вчера у нас в переговорной она сидела на самом краешке стула, а сегодня, у себя дома, держалась спокойно и уверенно. Здесь я был уже не юристом, к которому она пришла за помощью, а гостем, который явился к ней на урок. Вот и разговаривала она со мной так же, как со своими учениками.

— Давайте что-нибудь такое, чтобы наверняка, — сказал я. — Ваш сосед сейчас, я уверен, сидит за стенкой, слушает и ждёт. Раз уж мы хотим его взбодрить, сыграйте ему что-то посильнее, от чего он уж точно взбодрится.

Галина Петровна посмотрела на ту стену, что была общей с соседской квартирой, немного подумала и сказала:

— Тогда давайте Рахманинова. Прелюдию до-диез минор, сочинение три, номер два. Её-то он точно услышит.

Знать бы ещё, что это такое. Нет, кто такой Рахманинов, я, конечно, знал: русский композитор, классика. На этом мои познания и заканчивались. Что у него за прелюдии, чем до-диез отличается от просто до и зачем прелюдии номер, я понятия не имел. Но признаваться было стыдно. Галина Петровна назвала эту прелюдию как нечто само собой разумеющееся, и переспросить я не решился.

— Да-да, — ответил я с самым серьёзным видом. — Вот она прям отлично подойдёт. Самое то. И погромче, пожалуйста.

Галина Петровна улыбнулась и ответила:

— Погромче можно. Это произведение не только можно, но и нужно играть погромче!

Она подняла крышку над клавиатурой и села на круглый вертящийся стул. Подкрутила его под себя, поставила ноги к педалям, положила руки на колени и секунду просто сидела. А потом подняла руки и опустила их на клавиши.

Первые три ноты грохнули так, что я вздрогнул. Низко, тяжело и очень медленно: бам, бам, бам. Эту музыку я, оказывается, прекрасно знал. Слышал, и не раз. В каком-то фильме или в передаче, может, даже у кого-то на телефоне вместо звонка. Только кто бы мог подумать, что это Рахманинов. Прелюдия до-диез минор, сочинение три, номер два. Ну, теперь хоть буду знать, как оно называется.

Галина Петровна играла, а я слушал и понимал: никаких замеров тут не нужно, соседи это слышат. Все соседи, с этажа выше и с этажа ниже в том числе. С другой стороны, время-то дневное. А через капитальную стену это явно не дотягивает до тех шестидесяти трёх децибел, что насчитали в заключении «АкустикПро». Стены здесь всё-таки не картонные.

Но слышно было хорошо. Ещё как слышно. Такую соседку я бы себе, конечно, не хотел. Соберёшься в субботу отоспаться, а ровно в десять утра из-за стены тебе Рахманинов на полную громкость. Но хотел не хотел, а бабка права по всем законам: играет днём, у себя дома, на своём инструменте. Так что будем защищать.

А потом я перестал думать про децибелы и просто смотрел на Галину Петровну. За инструментом она стала другой. Спина выпрямилась, плечи расправились, и вся она подалась к клавишам. Когда пошла быстрая середина произведения, руки у неё забегали так, что я перестал успевать за ними глазами. Она раскачивалась вместе с музыкой, наклонялась к самым клавишам, откидывалась назад и снова подавалась вперёд, и старый круглый стул под ней поскрипывал в такт. Глаза она то закрывала, то открывала, и тогда смотрела куда-то поверх пюпитра, на стену, но вряд ли её видела. Уже как будто не старушка.

Пожилая учительница музыки куда-то подевалась, а за фортепиано сидела совсем другая Галина Петровна. Играла она жёстко, в полную силу, без малейшей жалости к инструменту. В том, что играть она умеет, я, конечно, не сомневался: всё-таки тридцать лет человек учит детей музыке. Но такого напора от этой тихой пенсионерки я никак не ожидал.

Когда вернулась первая тема, Галина Петровна обрушила её на клавиши так, что в серванте тоненько звякнули чашки, а я почувствовал, как дрогнул пол. Если сосед до этого ещё сомневался, идти или не идти, то теперь сомнений у него уж точно не должно было остаться.

И действительно, когда громкая часть отзвучала и Галина Петровна уже играла тихие аккорды, в прихожей раздался звонок — длинный, настойчивый, в наступившем затишье особенно резкий. Галина Петровна посмотрела на меня. Я поднял ладонь, показывая, что надо остановиться. Она убрала пальцы с клавиш, и последний аккорд так и остался недоигранным.

— Идите открывайте, — сказал я шёпотом. — И ведите себя как ни в чём не бывало. А я пока посижу здесь, чтобы он меня не видел, и послушаю со стороны, как он себя ведёт.

Галина Петровна поднялась из-за инструмента и пошла открывать. Я остался в кресле и стал слушать. Через несколько секунд щёлкнул замок, и сразу же началось.

— Галина Петровна, я же вас предупреждал, — сосед говорил спокойно и монотонно, без единой запинки, в точности как клиентка и рассказывала. — Вы опять играете. Я из-за вас работать не могу. Ну сколько можно?

— Олег, так ведь день же, — растерянно ответила Галина Петровна. — Дневное же время.

— Я ведь вам уже говорил, что это не имеет значения, — продолжил он тем же ровным тоном. — Видимо, по-нормальному вопросы решать вы не хотите. Вы всё-таки хотите, чтобы мы с вами до самого суда дотянули.

— Ты же в суд-то и так уже подал. В понедельник заседание. Мне уведомление пришло.

— Да, в понедельник, — подтвердил сосед. — И я надеюсь, что это заседание расставит все точки, и после него вы наконец прекратите эти ваши жуткие громкие выступления. И будет тишина. Я вас предупреждал, Галина Петровна. Я вам говорил. Я всё фиксирую…

И пошло-поехало. Он не кричал и не ругался. Он нудил. Ровно и вежливо жевал одно и то же по кругу, без единого слова, к которому можно было бы придраться. Слушать это было тяжелее, чем любой скандал. Теперь я понимал, почему после таких визитов у Галины Петровны скачет давление. Я поднялся из кресла, вышел из гостиной в коридор и сказал:

— Добрый день!

В дверях, точнее, уже не в дверях, а на коврике в прихожей, стоял парень лет двадцати — двадцати трёх, худой, в домашней футболке, спортивных штанах и шлёпанцах на босу ногу, самый обыкновенный с виду. Встретишь такого в лифте и через минуту забудешь. Меня он увидеть никак не ожидал: явно думал, что бабка дома одна.

— Здрасте, — растерялся он. — А… а вы кто?

— Таранов Илья Сергеевич, юрист, — ответил я. — Федеральная программа юридической помощи пенсионерам.

Выпалил я это залпом, на одном дыхании. Программу выдумал прямо здесь, на пороге. А почему бы и нет? Посмотрим, какая будет реакция. И заодно проверим, сам ли он такой юридически подкованный, сам ли писал все жалобы и заявления в суд, или ему кто-то помогал. Разбирающийся человек сразу догадается, что нет такой программы.

Реакция была что надо: сосед открыл рот и так и остался стоять. Похоже, в его сценарии на сегодня федеральной программы и юристов не было. Галина Петровна, стоявшая у вешалки, тоже взглянула на меня, но промолчала. Сообразила, что я блефую.

— А вы, собственно, кто? — спросил я в свою очередь.

— Я… я сосед, — ответил парень.

— А почему вы, сосед, незаконно находитесь в квартире Галины Петровны?

— Как… как это незаконно?

— А вот так, — сказал я. — Вас никто не приглашал. Я здесь нахожусь, я всё фиксирую. Галина Петровна открыла вам дверь, но войти вас не приглашала. Вы вошли в квартиру без приглашения. Это нарушение неприкосновенности жилища. Статья двадцать пятая Конституции: жилище неприкосновенно, никто не вправе проникать в жилище против воли проживающих в нём лиц. И статья сто тридцать девятая Уголовного кодекса: незаконное проникновение в жилище, совершённое против воли проживающего в нём лица.