— Уж будьте уверены, — с достоинством подтвердила домоправительница, застывшая у двери с очередным подносом.

— А Денис, — продолжил я, — стал не просто будущим родственником, а человеком, на которого можно положиться в самую скверную минуту. Не всякому так везёт с зятем.

— Не всякому так везёт с шурином, который то и дело впутывает меня в служебные разбирательства, — фыркнул Денис, но по его лицу было видно, что шутка стоила ему усилия — растрогался он куда сильнее, чем хотел показать.

Лена, до того молчавшая, вдруг протянула руку и сжала мою ладонь под столом — коротко, крепко, без единого слова. И этот жест сказал мне больше, чем сказала бы любая длинная речь, на которые сестра, к слову, всегда была куда более щедра, чем я.

А после ужина мы с Денисом вышли на мансарду — вдвоём, без лишних свидетелей, с двумя бокалами коньяка, которые отец выделил нам «на дорожку». Ночной воздух был свежим, пах первой опавшей листвой и близкой сыростью — сентябрь всё же напоминал о себе.

— Ну что, почти шурин, — сказал Денис, устроившись в плетёном кресле, — готов покорять Поднебесную?

— Готов настолько, насколько вообще можно быть готовым к тому, чего никогда не делал, — честно ответил я. — А ты остаёшься держать оборону здесь.

— Остаюсь, — подтвердил Денис. — Буду присматривать за Леной и Лидией Павловной, пока вас с отцом нет. Не то чтобы твоя сестра нуждалась в моей опеке — она бы, пожалуй, и меня самого научила жизни… Но раз уж я всё равно скоро официально стану частью этой семьи, то, полагаю, могу начать исполнять обязанности заранее.

— Буду тебе очень признателен, — сказал я искренне. — Хотя, зная Лену, скорее это она будет присматривать за тобой, а не наоборот.

— Не исключаю и такого развития событий, — усмехнулся Денис, поднимая бокал. — За тебя, Саша. Возвращайся с победой и постарайся хотя бы там не влипнуть в очередную интригу — тут ты, как видно, притягиваешь их с непостижимой регулярностью.

— Постараюсь, — отозвался я, поднимая бокал. — Хотя обещать не берусь. У меня, кажется, к этому какой-то особый талант.

Ночь перед отъездом прошла в суете — но суете спокойной, деловитой, без нервной лихорадки последних недель.

Штиль приехал ближе к десяти вечера — уточнить последние детали маршрута и сопровождения. Он ехал с нами до самого аэропорта, а дальше, на территории Поднебесной, нас должна была принять особая охрана, выделенная принимающей стороной.

— Всё готово, — коротко доложил он, когда мы закончили сверку списков. — Багаж, документы, охрана в пути — всё по плану. Отдыхайте, Александр Васильевич. Завтра длинный день.

— Спасибо, Штиль, — сказал я. — И, раз уж завтра мы прощаемся на неопределённый срок — спасибо за всё это время. Не самое спокойное, признаю, но, пожалуй, одно из самых важных в моей жизни.

Штиль на мгновение замер, явно не привыкший к подобным словам, потом коротко кивнул.

— Служба такая, — буркнул он и вышел, оставив меня одного в кабинете.

Я подошёл к окну. Петербург за стеклом был тихим, тёмным, с редкими фонарями, отражавшимися в мокрой после недавнего дождя брусчатке. Где-то вдалеке проехал одинокий автомобиль — и снова воцарилась тишина.

Странное чувство — стоять вот так, у окна, зная, что завтра всё это останется позади на долгие месяцы. Дом, в котором прошёл этот безумный год. Мастерская, где родилась «Сингулярность». Улицы, по которым я гонялся за ворами, шпионами и шантажистами.

Я обвёл взглядом кабинет — свой альбом для эскизов на столе, полку с образцами камней, которые я так и не успел рассортировать до конца, старое кресло у камина. Всё это было настолько привычным, настолько своим, что казалось почти неотделимым от меня самого. А завтра предстояло оставить всё это — не насовсем, разумеется, но на срок, который сейчас казался почти бесконечным.

Впереди была страна, о которой я знал лишь по урокам Сюя и прочитанным книгам. Церемонии, о промахах в которых даже думать не хотелось. Испытание, от исхода которого зависело слишком многое — не только моя личная судьба, но и будущее всего Дома, будущее моих отношений с Аллой, само место нашей семьи в новом мире, который мы с таким трудом строили последний год.

Я не боялся — страх был не тем словом. Скорее это было то особое, собранное напряжение, какое чувствует мастер перед самой сложной работой в своей карьере: понимание, что права на ошибку почти нет, но при этом полная уверенность в том, что рука не дрогнет.

Звонок Аллы застал меня уже за полночь, когда я почти собрался ложиться.

Она сидела на том же балконе, что и в прошлый раз, — тёмное неаполитанское небо за спиной, огни залива внизу, тёплый ветер, чуть шевеливший её волосы. Но что-то в её лице сегодня было иначе — не было той лёгкой, поддразнивающей улыбки, к которой я успел привыкнуть.

— Завтра улетаешь, — сказала она вместо приветствия.

— Завтра, — подтвердил я.

Мы помолчали немного — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что некоторые вещи в принципе не нуждаются в словах.

— Помнишь наш последний разговор перед моим отъездом сюда? — наконец, спросила Алла. — Тогда расстояние между нами казалось терпимым. Пара тысяч километров, разница в пару часовых поясов…

— А теперь будет подальше, и разница в добрых полсуток, — договорил я за неё. — Знаю.

— Знаешь, — эхом отозвалась она, и в её голосе прозвучала грусть, которую я так не любил слышать в её голосе, но которую, увы, ничем не мог сейчас развеять.

Я смотрел на неё через экран и думал о том, как несправедливо устроен мир: чтобы завоевать право быть рядом с человеком, приходится сначала уехать от него как можно дальше. Впрочем, жаловаться на устройство мира — занятие столь же бесполезное, сколь и утомительное, а у меня и без того выдался длинный день.

— Я не буду обещать тебе того, что не в моей власти, — сказал я тихо. — Не буду обещать, что каждый день смогу звонить, или что вернусь ровно через два месяца день в день, или что там, в Поднебесной, не случится ничего непредвиденного. Слишком много всего зависит не от меня одного.

— Знаю, — снова сказала Алла. — Я не за обещаниями звоню, Саша. Мне просто хотелось увидеть твоё лицо перед тем, как ты исчезнешь на другом конце света на неопределённый срок.

— Оно перед тобой, — заметил я с лёгкой, вымученной улыбкой. — Пользуйся, пока дают.

Она тихо засмеялась, хотя смех вышел невесёлым.

— Я буду ждать, — сказала она серьёзно. — Столько, сколько понадобится. Это единственное обещание, которое я вправе давать, и я его даю.

— А я вернусь, — сказал я так же серьёзно. — С тем, с чем должен вернуться. И тогда мы, наконец, перестанем разговаривать через экран за тысячи вёрст друг от друга.

Мы ещё немного помолчали, но тут кто-то окликнул Аллу. Девушка встрепенулась.

— Мне пора, зовут…

— Спокойной ночи, Алла, — сказал я. — Точнее, доброго утра — у тебя ведь скоро рассвет.

— Счастливого пути, Саша, — отозвалась она. — Возвращайся.

Утро нашего отъезда выдалось ясным — редкий петербургский подарок, словно город решил проводить нас достойно. И хотя сентябрь не баловал тёплыми и сухими деньками, сегодня на удивление распогодилось.

В аэропорту собралась вся семья — мать то и дело поправляла шарф на шее отца, хотя тот явно чувствовал себя вполне комфортно и без её забот. Лена держалась бодро, но я заметил, как у неё подрагивали губы, когда она в очередной раз проверяла список наших документов, лишь бы не смотреть мне прямо в глаза.

— Билеты, паспорта, разрешения на вывоз рабочих инструментов, — бормотала она, перебирая папку в третий раз за последние десять минут. — Саша, ты точно всё взял? А контактные данные посольства? А аварийный резерв на случай непредвиденных расходов? А…

— Лена, — мягко перебил я, — у меня всё есть. Ты сама лично проверяла этот список ещё вчера вечером, помнишь? Дважды.

— Значит, проверю снова, — упрямо заявила сестра, но по её голосу было слышно, что дело было совсем не в документах.