— Сделаю. — Он выдохнул. — И, Александр Васильевич… Коля-то наш — он ведь мог промолчать. Отдать им бумаги и спасти Таню, а нас всех подставить. А он пришёл к вам. Это… — Овчинников запнулся, подбирая слово. — Это правильный парень. Не ошиблись мы в нём.

— Не ошиблись, — согласился я. — Хороший у вас будущий зять растёт, Павел Акимович.

На том конце крякнули — не то смущённо, не то довольно, — и мы распрощались.

Я положил трубку и какое-то время сидел, глядя в окно на тёмную Большую Морскую.

Итак, Таня в безопасности, Овчинников начеку. Теперь можно было заняться второй частью.

Я придвинул к себе альбом для эскизов, взял карандаш и чистый лист.

Раз уж шантажисты так хотели заполучить чертежи «Сингулярности» — что ж, они их получат. Когда Холмский, помучившись для виду, «сломается» и сольёт им документацию.

Вот только это будут не совсем те чертежи.

Я работал до глубокой ночи, и работа эта доставляла мне особое, мстительное удовольствие. Я чертил полную схему контура — настоящую с виду, неотличимую от подлинной даже для опытного глаза. Спираль, обратная петля, два слоя вязи, изумруд-противовес, поле угольной крошки, сторожевая нить предохранителя. Всё на месте. Всё красиво.

И всё — обман.

Упреждение обратного хода я сместил так, что петля у того, кто соберёт по этой схеме, будет не кормить поле, а медленно его обкрадывать. Пары противофазы я аккуратно перепутал местами в двух узлах — и на полной мощности они станут не гасить друг друга, а раскачивать, пока контур не разнесёт. Посадку изумруда я сдвинул ровно настолько, чтобы противовес не удержал тягу чёрного камня. А параметры предохранителя выставил такие, что сторожевая нить попросту не успеет сработать.

Дьявол, как известно, прячется в деталях. А деталей в этой схеме я насовал столько, что хватило бы на целый легион демонов.

Любой Грандмастер, взявший эти листы, увидел бы общий принцип — да, активный чёрный алмаз как сток, обратная петля. Принцип красивый, не спорю. Вот только воспроизвести по нему рабочее изделие было невозможно. Собранный по этим чертежам контур красиво взорвётся на испытаниях.

Пусть обломают зубы.

А пока заказчик разгадывает эту схему, у нас будет время добраться до него. Я отложил карандаш и оглядел плоды трудов. Получилось убедительно.

Своих в обиду я не дам. А кто полез — пусть пеняет на себя.

Отца я к работе не подпускал двое суток.

Лекарь осмотрел Василия, послушал, померил что положено и вынес вердикт, который я и без него знал: переутомление, истощение резерва, нужен отдых и покой. Василию прописали укрепляющие капли, усиленное питание и категорически запретили браться за тонкую работу хотя бы пару дней.

Отец ворчал, что лекари вечно перестраховываются, что он и не такое выдерживал, — но мать встала насмерть, и Василий, к моему тихому удовлетворению, сдался. Двое суток он спал, ел отменную стряпню Марьи Ивановны в три горла и копил силы.

А на третий день объявился в мастерской — посвежевший, с прежним блеском в глазах — и потёр руки.

— Ну что, Саша. Хватит со мной нянчиться. Пора проверить, на что действительно способен твой контур.

— Стресс-тест? — уточнил я.

— Он самый. — Отец усмехнулся. — Как выражаются наши западные коллеги. Собрать всё начисто, дать полную мощность, а потом — гнать выше, пока схема не запросит пощады. Нам нужно знать, где у неё предел. Где трещит, где слабнет.

К полудню в мастерской собралась вся команда.

Яйцо лежало на бархатной подушке в центре рабочего стола — почти законченное, и от одного его вида захватывало дух. Воронин довёл оправу до совершенства, и теперь «Сингулярность» выглядела именно так, как мы её задумали.

На чернёной поверхности скорлупы раскинулась целая галактика. Спиральные рукава из прозрачных бриллиантов закручивались к центру, поле мелких чёрных камней рассыпалось между ними угольной крошкой, как звёздная пыль. По стихийным узлам теплились цветные акценты. Изумруд-противовес сидел на своём витке тёмно-зелёной каплей. А в самом сердце, в центральном гнезде, чернело ядро — тот самый алмаз, бездонный, как дыра в ткани мироздания.

Красиво. Чёрт возьми, до чего же красиво.

Воронин стоял, скрестив руки, и пытался казаться невозмутимым. Получалось плохо. Егоров переминался у стены. Холмский замер в своём углу — и снова с тем странным выражением, которое я теперь понимал куда лучше, чем два дня назад.

Парень смотрел на изделие, схему которого его принуждали украсть, и на лице у него боролись восхищение и тоска.

Даже Лена бросила свои накладные и пришла посмотреть.

— Ну, с богом, — сказал отец. — Саша, твоя схема — тебе и активировать.

Я надел перчатки, выровнял дыхание, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу — и потянулось за ней, жадно, как всегда. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью, придерживая бешеную тягу.

Я повёл мощность вверх — к полной.

Спираль раскручивалась всё быстрее. Свет тёк по рукавам живой, пульсирующей рекой, ядро билось ровно и глубоко, как огромное сердце. Я ждал звона — того предательского, высокого дребезга на стыках.

Звона не было.

Выверенные отцом пары держали друг друга мёртвой хваткой. Где одна группа рвалась вверх — парная ей шла вниз и гасила пик собой. Диссонанс пожирал сам себя без остатка. На полной мощности «Сингулярность» жила и дышала — целая вселенная, вращающаяся на ладони, ровная и спокойная.

— Полная, — выдохнул я. — Держит.

По мастерской прошелестел общий вздох. Воронин выругался сквозь зубы — с восторгом. Отец смотрел на яйцо, и в покрасневших его глазах стояла гордость, которую он не считал нужным прятать.

Победа. Первая, тихая, наша — добытая неделями пота и бессонницы.

Но праздновать было рано.

— А теперь — на излом, — негромко сказал отец. — Гони выше, Саша. До предела. И ещё чуть-чуть за предел.

Я кивнул.

Все в мастерской замолчали разом. Воронин подобрался. Холмский подался вперёд. Даже заглянувшая на огонёк Марья Ивановна прижала полотенце к груди.

Я выровнял дыхание и начал раскрутку.

Мощность поползла за отметку полной. Спираль завертелась быстрее, свет в рукавах сгустился, ядро застучало чаще и тяжелее. Стрелка моего внутреннего измерителя медленно поползла в красную зону — туда, где ни одно изделие ещё не проверялось.

Выше. Ещё выше…

Контур натянулся, как струна. Я чувствовал, как в нём нарастает чудовищное напряжение — поле, ядро, петля, противофаза, всё работало на пределе и за пределом. Воздух в мастерской будто загустел. Где-то на самой грани слуха зазвенело — тонко, едва различимо.

Все затаили дыхание.

И я гнал мощность дальше — в неизвестность, к той черте, за которой схема либо выстоит, либо разлетится в прах.

Неужели выдержит?

Я гнал мощность дальше — туда, где приборов у меня, по сути, уже не было, один только собственный резерв да чутьё

Звон на границе слышимости не пропадал, но и не рос. Висел на одной ноте, тонкий, как комариный писк в темноте, и не двигался с места. Я вслушивался в него, как опытный механик вслушивается в шум в моторе.

Спираль неслась к центру плотным потоком света, ядро билось часто и глубоко, поле угольной крошки мерцало в такт, как приборная панель самолёта на форсаже. Изумруд держал тягу зелёным клином, и держал крепко — я чувствовал это через контур почти физически, будто упёрся в чужое плечо.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть за красную черту.

Контур натянулся до предела, где всякая вещь либо ломается, либо доказывает, что имеет право называться шедевром. Я держал мощность на этой грани три секунды, пять, семь…

И начал плавно сбрасывать.