Лена понемногу привыкала к новой тяжести на руке, Лидия Павловна перестала хитро поглядывать на дочь. А Марья Ивановна, вероятно, решила, что чем невеста полнее, тем лучше, и пыталась откормить отбивающуюся от дополнительных порций оладий сестрицу.

Словом, страсти понемногу улеглись, а я, наконец, мог вернуться к работе.

В мастерской я провёл всё утро. Воронин, узнав о заказе на канделябры ещё в субботу, успел отлить две черновые серебряные основы — массивные, на шесть свечей каждая, с широким круглым подом и витым стволом. Сейчас он, склонившись над верстаком, аккуратно снимал литейные заусенцы напильником и тихо ругался, видимо, на самого себя.

— Заметку себе сделаю, — пробормотал он, увидев меня. — В следующий раз форму немного по-другому посажу. Тут вот по нижнему краю у меня неровно вышло. Терпимо, но я заметил.

— Никто не заметит, — отозвался я. — Да и вы сейчас всё исправите.

— Я заметил, этого достаточно, — буркнул Воронин.

Не только мы с отцом слыли перфекционистами…

— Понимаю.

Холмский в дальнем углу колдовал над контуром стабилизации света — я решил дать ему попробовать себя в нестандартном проекте. Хочешь вырасти — учись думать, и у Холмского появилась новая возможность проявить себя.

На рабочем столе у Николая стояла пробная свеча в маленьком держателе, а под ней — образцы самоцветов низшего порядка. Николай по очереди подносил палец к разным точкам и негромко цокал языком, проверяя отклик. Свеча горела ровным, спокойным золотистым огоньком, без характерного мерцания живого пламени.

— Кажется, у тебя получается, — отметил я.

— Получается, но с низшими самоцветами эффект не особо заметен. А со средними я не имею права работать… — Холмский взглянул на меня. — Александр Васильевич, я ещё хочу прибавить второй слой, на уровне самого подсвечника. Так контур пойдёт сквозь свечу и стабилизирует не только пламя, но и сам процесс горения. Свеча будет сгорать ровно, без потёков, чуть дольше. Это для столовой важно — чтобы за длинный ужин не пришлось менять свечи.

— Хорошая идея, Николай, — улыбнулся я. — Попробуй.

Затем я подошёл к Воронину и взял в руки одну из черновых основ. Тяжёлая, добротная, серебро высокой пробы. Я задумчиво покрутил её под лампой.

— У меня идея.

— Слушаю, Александр Васильевич.

— Канделябры по плану парные. Симметричные. Так?

— Так.

— А давай сделаем их парой, а не близнецами.

Воронин остановил напильник и посмотрел на меня.

— Поясните.

— Это ведь подарок для двоих, — сказал я. — Денис и Лена — люди разные. Сделаем так: один канделябр — со строгой гравировкой, чёткие линии, минимум камней. Второй — с гравировкой более живой, цветочной, и пару скромных топазов в основании. Издалека они будут выглядеть почти одинаковыми, но вблизи сразу станет ясно, что один «он», а другой «она».

Воронин несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно положил напильник на верстак.

— Мне идея нравится. Только давайте обсудим, где какой сделаем.

Я взял со стола маркер, чтобы накидать поправки прямо на доске. В этот момент дверь мастерской приоткрылась, и заглянула Лена.

Сестра была в деловом сером костюме — собиралась куда-то, скорее всего, к поставщикам. На безымянном пальце мерцал бриллиант. Лена за прошедшие дни уже пообвыклась с ним — больше не прятала руку, но и не выставляла напоказ.

— Саша, у меня к тебе одна бумажка. Накладная по дополнительному серебру для канделябров, нужна твоя подпись.

— Давай.

Я взял лист, бегло пробежал глазами, поставил подпись и вернул.

Воронин, до того сосредоточенно изучавший верстак, поднял голову и сделал героическое усилие, пытаясь не пялиться на кольцо. Получалось у него средне. Я заметил, как он украдкой взглянул на руку Лены и тут же отвёл глаза.

— Елена Васильевна, — произнёс он наконец не выдержав. — Поздравляю вас, от души.

Лена слегка покраснела.

— Спасибо, Сергей Петрович.

— И с кольцом красивым. И с женихом серьёзным.

Лена окончательно зарделась, помахала нам бумажкой и быстро вышла. Воронин некоторое время молча работал напильником.

— Хороший человек её жених, — пробормотал он минуты через две. — И сам не дурак, и семья влиятельная.

— Это правда, — отозвался я.

— Будем надеяться, ваша сестра нашла своё счастье, — заключил Воронин, потом поднял на меня глаза. — Дайте Бог теперь и вам его обрести, Александр Васильевич.

Я не нашёлся что ответить, и просто кивнул.

Ближе к вечеру я набрал номер Дяди Кости. Тот снял трубку на третьем гудке.

— Александр Васильевич, — раздался знакомый бархатный голос. — Надеюсь, вы с хорошими новостями?

— Константин Филиппович, добрый день. Не уделите ли мне час этим вечером? Есть о чём поговорить по нашему общему делу.

— Смогу сегодня в восемь. «Ротонда», как обычно.

— Договорились.

Через пару часов я оказался в фойе отеля. «Англетер» встретил меня хорошо знакомым полумраком, тяжёлыми бархатными портьерами, запахом старого дерева и дорогой кожи. Швейцар кивнул мне, как старому гостю. Консьерж проводил в «Ротонду», не задавая вопросов.

Дядя Костя поднялся мне навстречу.

— Александр Васильевич! Слышал новости. Поздравляю вашу семью! Я-то думал, что вы совсем позабыли о моём заказе.

— Ну как можно такое забыть, Константин Филиппович, — ответил я, подав руку авторитету и устроившись в кресле напротив него. — Однако события на нас сыпались плотно. Сначала китайцы, потом помолвка сестры — у меня в графике в иные недели даже сон не помещался.

— Слыхал, слыхал… — Дядя Костя широко улыбнулся. — От души рад за вашу сестру. Ушаковы — род серьёзный.

Он плеснул в два стакана коньяк и подал один мне.

— Итак, Александр Васильевич, чем порадуете?

— По «Сингулярности» материалы почти собраны. Чёрные мелкие бриллианты — есть, я купил их в Антверпене. Мелкие цветные есть у нас в хранилище. С металлами тоже всё в порядке. Пока проблема с центральным камнем. Пока что я не нашёл подходящего по своим каналам. Я уже начал думать, что придётся лететь в Бомбей…

— Не придётся, — спокойно отозвался Дядя Костя.

Он открыл ящик стола, достал небольшой футляр в коричневой коже и положил на стол передо мной.

— Откройте.

Я взял футляр — стандартная антверпенская упаковка с фирменной восковой печатью одного из частных торговцев, чьё имя мне, как ни странно, было неизвестно.

— Печать разрушаем? — спросил я, глядя на Дядю Костю.

— Конечно!

Я сломал печать, откинул крышку и уставился на содержимое футляра.

На белоснежном бархате лежал чёрный бриллиант редкой красоты.

Размер — около карата с небольшим, может, карат и десять сотых. Огранка — фантазийная, неклассическая, в виде объёмного восьмигранника. И цвет превосходный — без серости и коричневых оттенков. Глубокий и густой чёрный, в котором свет просто пропадает.

Я надел перчатки, достал лупу и начал изучать камень внимательнее.

Чистота — характерная для чёрных бриллиантов: множественные включения, образующие тот самый «угольный» эффект. Огранка ровная, без сколов. Сертификат с печатью одного из крупных африканских добывающих домов — я его узнал.

И, главное, магическая активность.

Я провёл пальцем над камнем, не касаясь. Сила отозвалась сразу, упругим эхом. Это была настоящая, рабочая активность чёрного алмаза — редкая, очень редкая. Чёрные бриллианты вообще редко бывают магически активными, и я искал такой камень два месяца через все мыслимые каналы.

— Константин Филиппович, — медленно произнёс я, поднимая на него глаза. — Где же вы нашли такую прелесть?

— Я же обещал поискать сам, — отозвался авторитет, чуть улыбаясь. — И поискал. Нашлась эта прелесть в Бомбее. Три недели мои люди вели переписку с владельцем и, наконец, сторговались. Приехал три дня назад. Хотел вам показать на днях, да вы первый позвонили.

— Это именно то, что нужно, — сказал я честно. — Лучший центральный камень для «Сингулярности», какой я мог себе представить. Спасибо.