Незачем было ломать готовое изделие ради спортивного азарта. Я не собирался выяснять, где именно рвётся моя «Сингулярность» — мне хватило того, что она не порвалась там, где приложил усилие Грандмастер. Дальше можно было либо угробить работу нескольких недель, либо остановиться победителем. Я выбрал второе — трусостью это не считается, я называю это здравым смыслом.

Свет мягко улёгся обратно в спираль, ядро сбавило пульс, звон исчез без следа.

Я убрал ладонь и выдохнул. В мастерской с минуту никто даже не шевелился.

Первым не выдержал Воронин. Он крякнул, полез было за папиросой, но вспомнил, что курить в мастерской нельзя, и с досадой сунул её обратно за ухо.

— Александр Васильевич, — сказал он хрипло. — Я тридцать лет у вас работаю. Но впервые вижу такое.

— Второй раз я не собираюсь это повторять, — отозвался я. — Хватит с него одного испытания на прочность.

Отец стоял у моего стола, сложив руки на груди, и смотрел не на яйцо, а на меня — так, как смотрят не на удачливого паренька, а на равного, который только что доказал своё право именоваться таковым.

— Держит, — сказал он наконец. — Ты всё выверил правильно.

— Пожалуй, — согласился я.

Больше он ничего не добавил. Скупость на похвалу у Василия Фридриховича — фамильная черта, и я давно не ждал от него большего.

Холмский всё это время стоял, вцепившись пальцами в край верстака, и я видел, как на его лице сменялись эмоции: страх, что контур разнесёт полмастерской, азарт, восторг.

— Вот это и называется испытанием, Николай, — сказал я, заметив его взгляд. — Запомни этот момент. Красивая вязь на бумаге — это ещё не артефакт. Красивая ювелирная побрякушка — тоже. Артефакт — это то, что не рассыпается, даже когда его ломают всеми способами.

— Запомню, Александр Васильевич, — тихо отозвался он.

В этот самый момент дверь мастерской приоткрылась, и на пороге застыла Марья Ивановна с подносом в руках.

— Можно? — прошептала она одними губами, увидев бурю эмоций на глазах у мастеров. — Неужто вы победили эту свою каменюку?

— Не победили, Марья Ивановна, — улыбнулся я. — Мы нашли способ с ней договориться.

— Слава небесам! — выдохнула она и решительно двинулась к столу. — Ну раз так, то пожалуйте, господа, чаёвничать. Как знала, в большой посуде заварила…

Она разлила чай по чашкам, настойчиво вручила всем по пирожку, покосилась на чёрное яйцо с явным подозрением — как на зверя, который то ли приручен, то ли только притворяется, — и удалилась, что-то тихо бормоча себе под нос.

Я снял перчатки и оглядел «Сингулярность».

Красивая. Опасная. И уже почти законченная.

— Что осталось, господа? — спросил отец, отпив из чашки.

— Механизм крышки, — отозвался Холмский, тут же взяв себя в руки и вернувшись к деловому тону. — Ещё пара дней, и петли встанут окончательно. Полировка готова процентов на девяносто. Ну и потом финальная калибровка после сборки.

— Значит, три-четыре дня, — заключил я. — И можно приглашать заказчика.

— Только, Александр Васильевич, — сказал Воронин. — Вы этому заказчику объясните хотя бы, что оно живое. Ну, в смысле… с характером. Чтобы не начал сразу гонять на полную, забавы ради.

— Объясню, — пообещал я. — Хотя подозреваю, Константин Филиппович и сам разберётся быстрее, чем мы думаем. Люди его профессии умеют ценить уникальные и опасные вещи.

Дяде Косте я позвонил через два дня, когда механизм крышки, наконец, встал на место, Воронин закончил полировку, а отец убедился в правильности калибровки.

— Константин Филиппович, добрый вечер, — поприветствовал я. — Ваш заказ готов.

— Наконец-то! — В трубке послышался шорох, будто он подался вперёд в кресле. — Я желаю как можно скорее увидеть вашу работу. Сможете привезти ко мне в «Англетер»?

— Увы, пока это невозможно. — Я собрался с духом, готовясь к возможному недовольству. — Артефакт ещё не прошёл проверку и регистрацию в Департаменте, не получил статуса и сертификата. А значит, вывозить её из нашей мастерской я права не имею. По закону это уже не ювелирная безделушка, а мощный источник силы, и таскать такое по городу глупо и незаконно. Так что демонстрация состоится у нас, в мастерской.

Я ждал недовольного вздоха, но в трубке, вопреки моим ожиданиям, раздался довольный смешок.

— В мастерской Дома Фаберже? — переспросил он с явным удовольствием. — Александр Васильевич, да это же честь, о какой мечтает любой коллекционер! Одно дело — сидеть в отельном кабинете и пить коньяк с наследником ювелирного дома. Другое — заглянуть в самое сердце вашей кухни. Немногим такое позволено, я полагаю?

— Немногим, — согласился я.

— Тогда еду с удовольствием. Когда?

— Завтра к трём пополудни, если вам удобно.

— Вполне, — согласился он. — Буду ко времени.

На следующий день он и правда явился точно к трём — минута в минуту, словно и вправду сверял время по хронометру. Я встретил его у парадного входа и проводил наверх. У дверей мастерской остались двое его людей — крепкие, молчаливые, в скромных костюмах. Штиль встретил их взглядом, каким смотрят волкодавы на свору чужих псов — не враждебно, но с готовностью.

— Красиво у вас, — заметил Дядя Костя, с любопытством осматривая наш особняк, пока мы шли к мастерской. — Признаюсь, Александр Васильевич, приятно оказаться там, куда обычно посторонним хода нет.

— Вы не совсем посторонний, Константин Филиппович, — заметил я. — Вы заказчик. А заказчику нашего уровня положено видеть, как рождается его вещь.

Мастерская к его визиту была отмыта до блеска — идеальная чистота, инструменты разложены по местам, рабочие столы прибраны и протёрты.

Всех, кто работал над «Сингулярностью», я собрал заранее — хотел, чтобы и Дядя Костя увидел команду, которая превратила эскиз в реальность, и чтобы мои люди увидели первые эмоции заказчика.

Отец стоял у своего стола, спокойный и прямой, как обычно. Воронин переминался у верстака, старательно делая вид, что не нервничает, — получалось у него, впрочем, средне. Егоров расположился в стороне, скрестив руки на груди. Холмский держался чуть позади остальных и с любопытством смотрел на нашего заказчика.

— Прошу, Константин Филиппович, — сказал я, указывая на стол в центре мастерской, где на чёрном бархате лежало готовое яйцо. — Позвольте представить вам людей, благодаря которым эта вещь появилась на свет. Мой отец, Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже. Сергей Петрович Воронин, старший мастер серебряного и платинового дела. Егоров, наш геммолог. И Николай Холмский, мой подмастерье, который отвечал за механику и часть контура.

Дядя Костя пожал каждому руку — крепко, с подчёркнутым уважением, без тени снисходительности, которая иногда проскальзывает у богатых людей при знакомстве с ремесленниками. Он умел, когда хотел, быть безупречно любезным. Воронин от такого рукопожатия слегка растерялся и покраснел, будто ему пожал руку сам государь.

— Приятно познакомиться с людьми, которые умеют делать невозможное, — сказал Дядя Костя, обводя взглядом мастерскую.

А потом он перевёл взгляд на яйцо, и в его глазах на мгновение мелькнуло то самое выражение, ради которого я и позвал его именно сюда — неподдельное, азартное предвкушение.

— Что ж, — сказал я, натягивая перчатки. — Приступим.

Я подошёл к столу, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу и потянулось за ней. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь всё ярче, приближаясь к центру. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью…

Я довёл мощность до полной и придержал её ровно на той отметке, которую можно было демонстрировать без риска.

Маленькая вселенная закрутилась над бархатом. Свет тёк по спирали, превращая её в живую, пульсирующую галактику. Чёрное ядро билось ровно, как сердце спокойного зверя.