— Знаю, мама. — Я мягко коснулся её плеча. — Я постараюсь как можно больше взять на себя.

Лидия Павловна кивнула, но я видел, что до конца она мне не поверила. Жёны Грандмастеров слишком хорошо знают, чего стоит оторвать супруга от работы, в которую он влюблён.

Лена ждала меня в малой гостиной, уже одетая по-деловому — строгий серый костюм, волосы убраны в тугой узел, на безымянном пальце привычно сверкал голубой бриллиант. На коленях у неё лежала плотная папка с описью, которую прислал Данилевский.

— Опаздываем, — сказала сестра вместо приветствия. — Табличку участника выдают до десяти, а Штиль говорит, на Литейном опять всё стоит.

— Доедем. — Я сел напротив. — Показывай.

Лена раскрыла папку и развернула ко мне опись. Сверху — гербовый бланк, ниже — длинный перечень лотов мелким казённым шрифтом. Имущество, отошедшее казне по приговору.

— Вот это и это. — Лена постучала ногтем по двум строчкам. — Нежилое помещение на Гороховой, угловое, первый этаж, отдельный вход. Под салон — лучше не придумаешь. И квартира на Знаменской. Большая, светлая, дом приличный, с охраной… Остальное — земли под Лугой и какой-то склад — нам без надобности.

— Цены?

— По нежилому старт двадцать две тысячи, оценка двадцать восемь. По квартире старт тридцать четыре. — Она пожала плечами. — В бюджет укладываемся, но я заложила с запасом. Торги есть торги…

Я кивнул. Деньги у Дома были — впервые за долгое время мы могли позволить себе покупать что-то не по нужде, а «на вырост».

— Что ж, тогда по машинам, госпожа операционный директор. Аукцион ждёт.

Аукционный зал помещался во флигеле казённого ведомства, и снаружи это было видно сразу — серый фасад, ни вывески, ни швейцара. Только табличка с номером кабинета и стрелка из стандартного текстового редактора, распечатанная на листе.

Внутри же всё было ещё прозаичнее.

Длинный зал с низким потолком, ряды казённых стульев, привинченных к полу, и всё это было залито холодным светом от ламп под жестяными колпаками. У дальней стены на возвышении располагалась кафедра аукциониста, рядом с ней — столики нотариуса и двух оценщиков.

Я невольно вспомнил недавний бал у Ушаковых — хрусталь, лепнину, струнный квартет. Контраст вышел разительный, но ирония была в другом. Вся та красота, ради которой пляшет высший свет, в итоге рано или поздно может попасть сюда, в этот серый зал с привинченными стульями, и превратится в строчку описи с начальной ценой.

Публика тоже подобралась под стать обстановке.

Первыми я распознал наёмных скупщиков — цепкие взгляды, неприметные костюмы, повадки бывших чиновников. Люди, что годами кормятся на чужой беде, скупая по дешёвке имущество разорившихся и осуждённых. Они переговаривались вполголоса, листали описи, помечали что-то карандашами.

Был тут и десяток тех, кого я причислил к мелким дельцам — эти обычно присматривали земли и нежилые помещения. Среди них была дама в трауре и двое клерков, судя по всему, от какого-то банка.

Никакого блеска. Никаких имён. Деловая изнанка большого города, о которой не пишут в светской хронике.

Лена получила у регистратора табличку с номером, расписалась в журнале и повела меня к местам ближе к проходу.

— Сидим тихо, торгуюсь я, — вполголоса распорядилась сестра. — И не вздумай встревать!

— Молчу как рыба, — с улыбкой пообещал я.

Я обернулся, рассматривая остальных, и заприметил знакомое лицо.

В третьем ряду, чуть в стороне от скупщиков, сидел человек, который в этом зале смотрелся, как ворон в курятнике. Дорогой костюм безупречного кроя, седина уложена волосок к волоску, на пальце — тяжёлый артефактный перстень. Он сидел прямо, спокойно, положив на колени трость с серебряным набалдашником, и наблюдал за публикой с лёгкой, чуть брезгливой улыбкой человека, заглянувшего в зверинец.

Грандмастер Дервиз. Один из старых артефакторов Гильдии, с которым мы были знакомы по конкурсу. И по слухам, теперь, после падения Дюваля, он метил на место придворного ювелира. Впрочем, далеко не он один.

Но что он забыл на распродаже конфиската, я понятия не имел.

Дервиз, словно почувствовав мой взгляд, обернулся, нашёл меня глазами — и приветливо склонил голову. Я ответил ему вежливым кивком.

— Господа! — Поприветствовал аукционист с кафедры. — Сегодня на казённом аукционе выставлены тридцать лотов…

Сперва пошла мелочь — земля под Лугой, склад, какие-то паи. Аукционист объявлял лоты, называл цену, скупщики оживлялись, поднимали таблички и торговались с азартом, которого вся эта пыльная обстановка вроде бы не предполагала.

Наш черёд настал на нежилом помещении.

— Лот двенадцать, — объявил аукционист. — Нежилое помещение, Гороховая улица, угловое, первый этаж. Начальная цена — двадцать две тысячи.

Лена сразу подняла табличку.

Поторговались недолго. Кто-то из дельцов накинул разок-другой, но быстро отвалился — видно, помещение было ему не по карману. Лена держалась спокойно, поднимала табличку без спешки, умело перебивая повышение цены. Так она накинула ещё четыре тысячи.

— Двадцать шесть тысяч — раз. Два. Три. Продано, — отчеканил аукционист и стукнул молотком. — Покупатель — номер сорок один.

Нежилое помещение на Гороховой стало нашим. Лена едва заметно мне кивнула. Полдела было сделано.

— Теперь переходим к распродаже жилых помещений, господа. Лот тринадцать, — продолжил аукционист. — Квартира на Знаменской улице, шесть комнат, третий этаж. Требует косметического ремонта, однако общее состояние хорошее. Начальная цена — тридцать четыре тысячи.

Лена снова подняла табличку, но тут случилось то, чего я не ждал.

С третьего ряда Дервиз лениво поднял свою табличку.

— Тридцать шесть, — обронил он негромко.

Я насторожился. Зачем артефактору шесть комнат на Знаменской? Впрочем, не один я наверняка желал вложить деньги в перспективную недвижимость.

Лена, не моргнув, накинула ещё тысячу.

— Тридцать восемь, — спокойно сказал Дервиз, разглядывая набалдашник трости так, будто торги его вовсе не касались.

Лена снова подняла табличку.

— Сорок тысяч, — сказала она.

Я краем глаза следил за Дервизом. Он не торговался всерьёз, а словно играл. Поднимал цену ровно настолько, чтобы заставить нас заплатить больше, и в каждом его «плюс две тысячи» сквозила та самая брезгливая полуулыбка. Квартира была ему не нужна. Ему было нужно что-то другое.

Слегка щёлкнуть нас по носу? Показать новеньким Фаберже, что в этом городе есть люди, способные сделать им мелкую гадость просто потому, что могут? Или что это вообще было?

— Сорок две, — сказал Дервиз.

— Сорок четыре, — перебила Лена.

Я тронул сестру за локоть и качнул головой. Не зарывайся. Я видел, что Дервиз вот-вот отвалится — игра начинала ему наскучивать.

Так и вышло. На сорока четырёх тысячах Дервиз чуть приподнял ладонь — мол, сдаюсь, — и опустил табличку на колени.

— Сорок четыре тысячи — раз. Два… Три! — Заключил аукционист. — Продано покупателю под номером сорок один!

Молоток стукнул. Квартира на Знаменской стала нашей — на десять тысяч дороже старта, из которых тысяч восемь Дервиз вытряс из нас просто из любви к искусству.

Невелика потеря. Шестикомнатная квартира на Знаменской того стоила. Если сделать в ней нормальный ремонт, рыночная цена вырастет до пятидесяти тысяч, а то и шестидесяти.

Но я отметил про себя другое.

Человек, который ради мелкого удовольствия готов потратить полчаса и приподнять цену на чужую квартиру, которая ему даром не нужна, — это человек определённого склада. Из тех, кто помнит обиды и любит гадить исподтишка.

Вопрос — за что именно Дервиз мог точить на нас зуб. За проигрыш в конкурсе? Было бы странно. За то, что вскрылся его союз с Бертельсом? Так нечего было вступать в сговор… Как бы то ни было, Дервиз только что явил истинное своё к нам отношение, даром что дворянин.

Аукцион закончился, и Лена отправилась оформлять бумаги. А я столкнулся в фойе с Дервизом.