Графиня побледнела.

— Откуда… — Она запнулась. — Кто мог?.. Я всё делала через посредника, ни одна живая душа не…

— Неважно, — отрезал граф. — Важно, что вскрылось. И что теперь об этом знаю не только я. А если хоть слово просочится в свет? Ты понимаешь, что будет с нашим именем? С именем, которое мой род носит почти пятьсот лет? — Он отвернулся, прошёлся по кабинету. — Самойловы наняли сводника, чтобы изваляться в грязи будущего родственника Ушаковых и любимца двух императоров. Вот заголовок, который пустит нас по миру. И сочинила его моя собственная жена!

До графини, наконец, дошло, чем всё может обернуться. Я видел это по её лицу — как медленно осыпалась с него спесь, обнажая под собой обыкновенный, человеческий страх.

— Мишель, я… — пролепетала она. — Я всё исправлю. Я найду способ. Можно как-то…

— Нет.

Всего одно слово. Но произнесено оно было так, что графиня осеклась и замолчала.

— Ты уже и так сделала достаточно, так что избавь меня от своей помощи. Стоит тебе сделать ещё хоть один шаг — и в яму, которую ты вырыла, упадём все мы, включая Аллу. Нет, Анастасия. Теперь распоряжаться буду я.

Он остановился перед ней. И заговорил спокойным тоном, в котором не было угроз, но от которого графине сделалось куда страшнее, чем от любого крика:

— Слушай меня внимательно, — сказал граф. — Завтра же ты забираешь Аллу и уезжаешь в Неаполь к своей сестре, на ту виллу. Предлог придумаешь сама — здоровье, воды, надвигающаяся осенняя хандра — что угодно, ты в этом мастерица. Но чтобы духу твоего не было в Петербурге до самого Рождества. Алла сможет вернуться раньше, если захочет. Но тебя до конца года я видеть здесь не желаю.

— Мишель, это немыслимо! — возмутилась графиня. — Что скажут люди⁈ Внезапный отъезд посреди сезона…

— Люди скажут, что графиня Самойлова решила поправить здоровье на юге. Люди вообще говорят много лишнего, тебе ли не знать. — Граф был непреклонен. — А пока вас не будет, я останусь здесь и буду расхлёбывать то, что ты заварила.

— Но Алла…

— Алле пойдёт на пользу солнце и море. — Голос графа чуть смягчился впервые за весь разговор, при упоминании дочери. — В отличие от тебя, она ни в чём не виновата. И ей вовсе не нужно знать, по какой причине вы так стремительно уедете. Это останется между нами. Ты поняла меня, Анастасия?

Графиня долго смотрела на мужа, пытаясь понять, насколько он был серьёзен. Она искала лазейку, щёлку, малейшую возможность для манёвра. И не находила. Михаил Игнатьевич закрыл все двери разом, и она это понимала.

— Что ж, — выдавила она наконец. — Раз ты приказываешь…

— Вот и славно. Иди распорядись насчёт сборов. И ещё… — Граф помолчал. — Больше никогда. Слышишь? Никогда в жизни ты не тронешь ни этого человека, ни кого-либо из его семьи. Ни делом, ни словом, ни взглядом. Иначе я обеспечу тебе такие проблемы, рядом с которыми сегодняшний скандал покажется цветочками. Меня, в отличие от Фаберже, ты знаешь хорошо. Не думай, что ещё раз я позволю тебе порочить мой род.

Графиня поднялась. От былой её надменности не осталось и следа — передо мной была уставшая и пристыженная женщина, которую только что наказали в её собственном доме. Она молча пошла к двери, но у порога обернулась, словно хотела что-то сказать. Но передумала, поджала губы и вышла.

Дверь закрылась.

А я стоял за ширмой и думал.

Значит, Алла уедет в Неаполь до Рождества. А я в конце месяца отбуду в Поднебесную. И выходит, мы не увидимся бог знает сколько — может, до самой весны или того дольше. Эта мысль кольнула меня, как заноза.

Но лучше уж пусть Алла проведёт эти месяцы под южным солнцем, у тёплого моря, среди апельсиновых рощ и доброй родни, — чем здесь, в Петербурге. Пусть будет как можно дальше от всего этого, в безопасности и в неведении.

Я представил, как она получит от матери приказ собираться, как удивится, как, может, даже огорчится, не понимая причины. Как напишет мне короткую записку — а я не смогу объяснить ей, не выдав графиню. Придётся отвечать что-нибудь лёгкое и пустое, делать вид, будто её отъезд — досадная случайность, а не последствие материнской подлости, о которой ей знать не положено.

Врать Алле мне совсем не хотелось. Но иные тайны для того и хранят, чтобы беречь тех, кого любишь.

Так оно будет правильнее. Хоть и горше.

Граф выждал, пока шаги графини стихнут в глубине дома. Потом подошёл к окну, постоял, глядя на парк, и, наконец, произнёс, не оборачиваясь:

— Можете выходить, Александр Васильевич.

Я выбрался из-за ширмы, разминая затёкшие плечи.

Граф повернулся ко мне. Лицо его было усталым — будто за эти полчаса он постарел на несколько лет.

— Простите меня, — сказал он устало. — За то, что усомнился в ваших словах и устроил весь этот… спектакль. Мне нужно было услышать правду самому, понимаете? Не от вас, не от свидетеля — от неё. Иначе я не смог бы поверить до конца.

— Понимаю, ваше сиятельство, — отозвался я. На его месте я хотел бы того же.

— И ещё раз простите — за неё. — Граф тяжело опустился в кресло. — Я даю вам слово, Александр Васильевич. Моё слово, которое чего-то да стоит. Графиня более никогда не побеспокоит ни вас, ни ваших близких. Ни единого раза. За этим я прослежу лично. Можете о ней забыть, как о страшном сне.

— Благодарю вас, — отозвался я. — Большего мне и не нужно. Я лишь забочусь о спокойствии своих близких.

Граф кивнул, а потом посмотрел на меня иначе — уже не как глава семьи, заглаживающий вину, а как отец.

— А теперь, Александр Васильевич, скажите мне одну вещь. Только честно. — Он чуть подался вперёд. — Моя жена сказала, что Алла к вам неравнодушна. В этом, по крайней мере, она права?

— Права, ваше сиятельство, — ответил я прямо. Скрывать не было смысла. — Алла мне дорога. И, смею надеяться, это чувство взаимно.

— И при этом вы до сих пор не просили её руки. — Граф чуть прищурился. — Отчего же? Будь чувства взаимны, иной молодой человек давно бы примчался ко мне свататься.

— Оттого, что я не «иной молодой человек», ваше сиятельство, — сказал я. — Я не хочу приходить к вам без году неделя дворянином, как изволила выразиться её сиятельство. Я хочу прийти тогда, когда за моей спиной будет стоять Дом, с которым считаются все. Когда имя Фаберже будет звучать так, что породниться с ним сочтут за честь. Сначала — дело. Поднебесная, репутация, положение семьи. А руку вашей дочери я попрошу тогда, когда смогу предложить ей не только чувство, но и достойное место в этом мире.

Граф долго на меня смотрел, и в его тяжёлом его взгляде медленно проступало нечто, похожее на одобрение.

— Разумно, — проговорил он наконец. — Чёрт возьми, до чего же разумно для вашего возраста. — Он усмехнулся впервые за нашу встречу. — Большинство в ваши годы сначала женятся, а потом всю оставшуюся жизнь думают, как жить дальше, и расхлёбывают последствия… Что ж, Александр Васильевич. Звезда вашего Дома восходит стремительно — это видят все, и я в том числе. Но звёзды, знаете ли, бывают разными. Иные загораются и тут же гаснут. Я хотел бы посмотреть, какой окажется ваша.

— Справедливо, — сказал я.

Я бы и сам на его месте не спешил отдавать единственную дочь за человека, чья судьба ещё не ясна. Граф не отказывал — он предлагал подождать и присмотреться. В конце концов, именно терпение и холодный расчёт привели меня сюда — из-за прилавка с «побрякушками», как изволила выразиться графиня, прямиком в кабинет её мужа.

— Поэтому поступим так. — Граф поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу. — Вы мне симпатичны, Александр Васильевич. И, что ещё важнее, интересны. К вопросу об Алле мы с вами непременно вернёмся, но не раньше, чем вы возвратитесь из Поднебесной. Привезёте оттуда то, что, я полагаю, рассчитываете привезти, — и тогда поговорим всерьёз. Как равный с равным. По рукам?

Он протянул мне ладонь.

— По рукам, ваше сиятельство, — сказал я и пожал её.

Граф проводил меня до дверей кабинета сам — чего, я подозревал, далеко не всегда делал для гостей.